Развод с генералом. Дважды истинная

Глава 67. Дракон

— Бестолочь! Ни на что не способная! — слышал я голос. — Я столько времени с тобой бьюсь, а ты… Ты не можешь отличить горецвет от пеплоцвета!

Прокашлялась мисс Иллюзана, когда я заглядывал в котёл.

— Так я ему и сказала! — гордо шмыгнула носом старушка, обходя котёл и меня. — Идиеты! Вот как их назовешь! А ещё в алхимики лезут! Да я никогда у них ни единого зелья не куплю! И другим не советую! И как люди их берут? Брезгую!

Я помешивал зелье, понимая, что здесь нужна чёткость. С того момента, как мы познакомились с ней, прошёл почти целый месяц.

— Ничего так… Очень даже неплохо… Я смотрю, головешка твоя варит! И память хорошая! — заметила мисс Иллюзана, проверяя моё зелье на свет. — Ну, конечно, не без осадка… Но вполне себе! Я бы даже сказала, что это - четвёрка! Твёрдая такая! Но осадок я бы убрала.

Она вздохнула.

— Был у меня тут паренёк один, талантливый… Тоже — пальцы, как для топора. Я ему: «Ты чего в боевые маги пошёл? Алхимия — вот это твоё призвание!». А он мне такой: «Дед захотел. Он боевым магом был. Отец-то у меня алхимик! Лавку держит… А брат воюет на границе…». Хороший мальчик, светлый такой… Интересно, где он сейчас? К каким берегам его судьба прибила?

Месяц. Тридцать ночей, проведённых в подземелье с колючей старухой, которая била меня мешалкой по костяшкам, будто я не генерал, победивший Коллфракс, а последний неуч. Тридцать дней, когда я возвращался в дом, где пахло её — горьким чаем, вербеной и страхом, спрятанным под кожей.

И только две недели назад мне было позволено войти в её лабораторию.

Алира разрешила. Не потому что простила. А потому что винила себя за то, что отказалась от моего прикосновения. Гордость её не позволяла молчать — и она купила мне этот жалкий билет в её мир: «Сиди в углу. Не двигайся. Не дыши громко».

Я сидел. Как статуя из плоти и костей. Как пленник собственного тела.

А она… Она была огнём в человеческом обличье.

Свет магических ламп ложился на её шею — тонкую, хрупкую, с пульсом, который я хотел заставить биться чаще поцелуем. Её пальцы, белые как первый снег, касались алхимического круга — и я видел, как дрожат кончики. Не от страха. От концентрации. От жизни, которая всё ещё билась в ней, несмотря на всё.

«Хочу», — рычал дракон внутри. «Хочу разорвать эту тишину. Хочу сорвать с неё рубашку. Хочу прижать к каменному столу и вдохнуть её крик, пока она не забудет имя того, кто коснулся её без разрешения».

Я сжимал кулаки под полой мундира. Когти впивались в ладони — глубоко, до крови. Боль была моим якорем. Единственным напоминанием: ты — не зверь. Ты — мужчина, который выбирает.

Она наклонилась над котлом, и свет упал на изгиб её спины. На ткань рубашки, натянутую над лопатками. Там, где когда-то горела метка истинности. Теперь — только тень воспоминания.

«Она не хочет тебя», — шептал разум. «Она смотрит на твои руки и видит его руки. Твоё дыхание — и слышит его шёпот. Ты для неё — не спасение. Ты — напоминание, что мир полон хищников».

Но дракон не слушал разума.

Он видел только её: как она проводит языком по губам, пробуя зелье на вкус — и в этот момент я чуть не сошёл с ума. Как будто этот жест был предназначен мне. Как будто она приглашала меня к столу, где главным блюдом была её плоть.

Я представил, как подхожу. Как беру её за запястье — не больно, но непреклонно. Как поворачиваю к себе. Её глаза расширятся. Не от страха. От осознания: он не отступит. Он будет терпеть. Он будет ждать. Но он не уйдёт.

«Скажи „нет"», — прошептал бы я ей на ухо, губами касаясь виска. «Скажи „нет" — и я уйду. Но знай: я вернусь завтра. И послезавтра. И через год. Пока твоё тело не вспомнит, чьё оно. Пока твой пульс не забьётся в такт моему».

Она отложила перо. Повернулась — и наши взгляды столкнулись.

В её глазах не было желания. Не было ненависти. Была пустота — холодная, бездонная, как пропасть под Коллфраксом, куда упал мой отец. И в этой пустоте я увидел своё отражение: голодного. Отчаявшегося. Сломленного не войной, а женщиной, которая больше не хочет быть женщиной для меня.

— Ты дышишь слишком громко, — прошептала она.

Я не ответил. Не мог. В горле стоял ком — не из слёз, а из всего того, что я не сказал за эти месяцы. «Прости. Я был слеп. Я люблю тебя. Даже сейчас. Даже когда ты смотришь на меня, как на призрак».

Она отвернулась первой. Вернулась к котлу. И я понял: это — моя победа. Не в том, что она оттолкнула меня. А в том, что я остался. Сидел в углу. Не тронул. Не потребовал. Просто был.

Дракон во мне рычал от унижения. Но я улыбнулся — горько, беззвучно.

Пусть ревёт. Пусть рвётся из груди. Я выдержу. Я буду сидеть здесь завтра. И послезавтра. И через месяц. Пока она не поймёт: я не Морвет. Я не тот, кто берёт. Я — тот, кто ждёт. Даже если ждать придётся целую жизнь.

Потому что любовь дракона — не нежность. Это осада. Долгая, мучительная, без права на отступление.

И я возьму эту крепость. Не штурмом. А голодом. Голодом моего молчания. Голодом моего терпения. Голодом моей боли — той самой, что горит в груди, когда видишь женщину, которую хочешь больше жизни… и знаешь: любое грубое прикосновение, любая страсть убьёт то, что ещё можно спасти.

Я встал. Медленно. Чтобы не напугать.

— Завтра приду снова, — сказал я на пороге.

Она не ответила. Но её плечи дрогнули — едва заметно, как трепет бабочки перед бурей.

И этого было достаточно.

Достаточно, чтобы верить: однажды она сама протянет руку. Не из жалости. Не из благодарности. А потому что вспомнит — каково это, быть желанной. Не как трофей. Не как добыча. А как воздух. Как огонь. Как единственное, ради чего дракон готов сжечь весь мир — лишь бы не потерять.

А пока… Я буду ждать в углу. Как мебель. Как тень. Как призрак её прошлой жизни.