Развод с генералом. Дважды истинная

Глава 74

Мы впервые спали вместе. Просто на одной кровати. В моей комнате. Его пальцы скользили по моей спине.

Кончики пальцев едва касались моей кожи, и от этого прикосновения по позвоночнику разбегались мурашки — не сладостные, а живые. Как пробуждение после долгой зимы.

— У тебя метка проступила… Вторая, — его шёпот был тише дыхания. — На спине… На лопатке…

Я повернула запястье к свету. Там, где раньше горела золотом нить судьбы, теперь — серый шрам. Не погасшая метка. Мёртвая. Как пепел после костра, в котором сгорела моя надежда. Я помнила, как цеплялась за неё пальцами по ночам, когда он метался в лихорадке: «Ещё горит… Ещё живёт…».

Я верила, что однажды она вспыхнет — не тусклым отблеском, а настоящим пламенем. Но она погасла. Тихо. Без драмы. Как свеча под порывом ветра. И я плакала тогда не слезами — я плакала внутри, пока слёзы высыхали на щеках, превращаясь в соль на обезвоженной коже.

— Слёзы, — выдохнула я, и в груди что-то щёлкнуло — не больно, а точно. Как замок, который наконец-то открылся. — Слёзы!

Я вскочила. Простыня сползла с тела, обнажив холод. Халат зацепился за угол кровати — я рванула его, не обращая внимания на треск ткани. Лаборатория. Мне нужно в лабораторию.

Тогда, в тот день взрыва, в котёл упала слеза. Не намеренно. Не как ингредиент. А как последнее, что осталось от меня — горькая капля отчаяния. Быть может, именно она стала тем, чего не хватало? Не пыль. Не мортифлора. А боль, превращённая в жидкость?

Я влетела в лабораторию. Магический свет вспыхнул над головой — резкий, безжалостный. На столе лежали банки, весы, тетрадь с моими корявыми записями. Руки дрожали не от страха — от осознания. Я знала: если ошибусь сейчас — не будет второго шанса. Это не учебное зелье. Это — судьба.

Пыль. Мортифлора. Селитра. Четыре, пять, шесть, семь ингредиентов легли в котёл с тихим шорохом. Восемь. Пыль. А девятый требовал жертвы.

Я взяла серебряную ложечку. Холод металла впился в кончики пальцев. Чтобы заплакать, нужно было вернуться. Вернуться в тот момент, когда газета лежала на столе. Когда его голос, обычно тёплый, как кориандр в вине, произнёс: «Я тебя не хочу». Вернуться к отцу — к двум розам в руках, к пустому креслу у камина, к запаху лекарств, который так и не спас его.

В носу защипало. В глазах тоже, но не как от лука. Как от воспоминания, которое впивается в нервы острыми иглами. Я задержала дыхание. Моргнула. И по щеке скатилась слеза — не одна. Две. Три. Они падали на ложечку, собираясь в дрожащую каплю, прозрачную, как совесть.

Насколько я помню, её нужно добавить последней.

Котёл закипел. Кристалл в центре алхимического круга налился кроваво-красным светом. Раньше я боялась этого момента — темнота, непонимание, страх ошибиться. Сейчас всё было ясно.

Это опыт. Навыки. Знания.

Дрожащей рукой я перевернула ложечку. Капля повисла на краю — прозрачная жемчужина, в которой отражалось пламя свечей. Она колебалась. Не хотела падать. Как будто знала: после неё ничего не будет прежним.

Ну же… Давай…

Слеза упала. Я попыталась отбежать и пригнуться.

И мир взорвался.

Не назад — вперёд. Меня швырнуло вбок, как тряпичную куклу. Рёбра ударились о край стола — боль вспыхнула белым огнём, вышибая воздух из лёгких. Я почувствовала запах — чеснок, горелая пластмасса, кориандр… Его запах. Запах Иарменора в лихорадке.

Получилось! Получилось! Я его нашла! Вычислила!

И в этот момент боль накрыла меня целиком.

Потом — темнота.

В этой темноте не было сна. Было что-то между сном и явью. Я чувствовала прикосновения, слышала голоса… И его голос. Только слов не понимала.

Кто-то раздвигал мои губы. Что-то тёплое и горькое стекало в горло. Я не ощущала вкуса. Не чувствовала запаха. Только давление — как будто кто-то вкладывал в меня жизнь ложкой, понемногу, боясь, что я не удержу.

Я снова провалилась глубже в темноту. Чтобы опять попытаться вынырнуть.

И вот я почувствовала, что почти открыла глаза. Я начала ощущать свое тело. Снова. Теперь я — не просто сгусток чего-то там в темноте вселенной, а вполне осязаемая личность.

Свет резал, как нож. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза, но уже медленнее. Ощущения возвращались не сразу. Сначала — тяжесть в веках. Потом — холод простыни под спиной. Затем — боль в правой стороне лица. Не острая. Глубокая. Как будто кожу стянули раскалённой проволокой и оставили так.

На лице — повязка. Белая, аккуратная. Глаз видел. Уже хорошо.

Была ночь. За окном — чёрное небо без звёзд. Я попыталась сесть — и в этот момент тень в кресле рядом шевельнулось. Кожа кресла скрипнула.

— Очнулась… — его голос был хриплым, как будто неделю он говорил только шёпотом. Или не говорил вовсе.

Я повернула голову.

Иарменор. Небритый. В расстёгнутом мундире, под которым виднелась простая рубашка — не парадная, а та, в которой спят. Его лицо было измождённым — не от усталости тела, а от усталости души. Под глазами — тени, похожие на синяки. Но в глазах — не сон. Бдение. Он не спал. Он ждал.

Как я ждала когда-то его пробуждения.

Его рука схватила мою не больно, но крепко. Как будто боялся, что я снова ускользну в ту тёмную бездну.

— Да, вроде бы, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим. Хриплым. Словно я кричала часами.

Моя рука сама потянулась к повязке. Не из любопытства. Из страха. Страха перед тем, что скрыто под бинтами.

— Не трогай, — его губы коснулись моих пальцев. Поцелуй. Тёплый, влажный, с лёгким дрожанием. — Не надо.

Я почувствовала его выдох на кончиках пальцев — горячий, прерывистый. Он прижался губами к моей ладони, и в этом жесте не было нежности. Была молитва.

— Ты пролежала две недели, — выдохнул он, и в его голосе была усталость.

— Сколько? — мой голос дрогнул. Мне казалось, прошёл час. Максимум — ночь.

— Две недели и еще полдня, я не считаю, — повторил он, снова целуя мои пальцы. На этот раз — с отчаянием. Как будто пытался вдохнуть в них жизнь.

— Так… а что с лицом? — я сглотнула. Горло сжалось комом от предчувствия.

— Давай завтра, — его голос дрогнул. Не от жалости. От боли. Его собственной.

— Нет. Сейчас.

Тишина. Только треск дров в камине и наше дыхание — его тяжёлое, моё прерывистое.

— Завтра ты всё посмотришь, — выдохнул он. — А пока… отдыхай. Хочешь, принесу поесть?

— Да, — кивнула я. Еды я не хотела. Но я хотела, чтобы он ушёл. Хоть на минуту. Чтобы я могла увидеть то, что он так отчаянно пытался скрыть.

— Только не вставай, — предупредил он, и в его голосе была мольба.

Я ничего не ответила. Просто выдохнула — глубоко, до дна лёгких. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Неделя.

Он сидел рядом со мной две недели. Не уходил. Не спал. Просто был. Я вспомнила голос. Как он шептал мне что-то на ухо, когда я металась в бреду. И прикосновения.

“Зато теперь он знает, что такое сидеть возле постели и не знать, очнется кто-то или нет!”, - пронеслось в голове.

Я медленно села. Слабость накрыла волной. Это была не приятная усталость, а пустота. Как будто из меня вычерпали всё до дна, а на дне осталась только тень. Одеяло сползло с плеч, обнажив холод. Я поставила ноги на пол. Босые ступни впились в ледяные доски. Каждый шаг давался с трудом: колени подкашивались, в висках стучала кровь, как барабан перед казнью.

Зеркало висело напротив кровати — большое, в потемневшей раме. Я подошла к нему, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рука потянулась к повязке. Пальцы дрожали. Я знала: что бы там ни было — это моё. Моя боль. Моя цена. Мой шрам.

Мои пальцы осторожно потянули за край бинта. Ткань отлипла от кожи с лёгким шорохом.

Я приготовилась к худшему.