Эти вечные кости

20

Ужасно Опьяняющие Глупые Создания

Молли

Ноздри мои расширяются от резкого запаха горящего металла, сердце бешено колотится в груди — и никакие глубокие вдохи не способны его успокоить. Каждый глоток воздуха лишь возвращает меня к этому открытому полю, к монотонному пению моих матерей и сестёр, к молчаливому взгляду братьев.

Я чувствую его — его взгляд скользит по моей коже, отчего волоски на затылке встают дыбом. В душе — вечная горечь. Меня выбрали. И через три года я буду той, кто подготовит следующую девушку.

Колени дрожат под платьем до щиколоток. На мгновение я боюсь, что они подкосятся — и он увидит мои сомнения, мои колебания. Хотя они ничего не значат: никто не говорит «нет». Никто не осмелится отказать Джозефу — даже мысль о его имени кажется грехом. Произнести его вслух было бы непростительным проступком, признанием.

Приглашением ко всем грядущим трагедиям.

Но это не должно казаться трагедией.

Я должна быть благодарна.

Я не благодарна.

Я поднимаю подбородок, собираясь с духом, хотя дрожу, когда пение переходит в молитву. Его лёгкий, непринуждённый голос возвышается над бормотанием. Это не просьба и не благодарность Богу — это клятва. Клятва взять то, к чему я не готова.

В душе затаился страх — такой глубокий, что, боюсь, я никогда не смогу его изгнать.

Но я не должна бояться — не того, кого коснулся Бог. Не нашего лидера, нашего земного отца. Ещё один прерывистый вдох — я пытаюсь вспомнить их слова: отдать сомнения Богу. Пусть он направит моё сердце домой. Следовать его милости. Молчать, быть кроткой, подчиняться.

Голова кружится, когда я открываю глаза: его голос зовёт меня вперёд. Его длинная, колючая борода приподнимается вместе с тонкими губами, растягивающимися в улыбке. Его прикосновение обжигает кожу, словно кислота — и, как ни стараюсь, я не могу представить, что буду с ним. С человеком, который помогал меня воспитывать — нас всех. Я всегда считала его титул «отца» буквальным, но теперь уже не уверена. Теперь я не знаю, кем он должен стать — отцом или мужем. Мысль о том и другом кажется неправильной.

Но извращена именно я — мои мысли очерчены дьяволом. Сердце отравлено предательством, сомнениями.

— Иди, моё милое дитя. Сегодня ты получишь свою метку — ту, что провозгласит тебя моей. Ту, что свяжет нас в свете Божьем, как и предначертано его божественным замыслом.

Руки дрожат, когда он кладёт мою ладонь на стол. Взгляд скользит с него на другие тёмные выжженные отметины на дереве. Его пальцы — нежные, но властные — раздвигают мои. Глубокие синие глаза вспыхивают, он не торопится. Прикосновение медленное, а голова кружится — мир вокруг плывёт и колеблется, чёрные точки затмевают свет.

«Я не предназначена для тебя».

Мысль приходит сама, и я уже ненавижу себя за неё.

«Ради Христа, Молли, перестань думать.

Отключись.

Это его замысел.

Всё в порядке.

Прости».

— Ты готова, дитя Божье?

— Да. — Слово звучит неуверенно, дрожаще — и я произнесла его вслух. Все взгляды впиваются в меня, сдирая слои плоти, чтобы добраться до души, добавляя вес моему греху.

Я не хочу этого.

Боже, я не хочу этого.

Это неправильно.

Это неверно.

Мне следует молчать — но я не могу сдержать крик, когда раскалённый металл прижимается к моему пальцу, оставляя клеймо.

Не знаю, что лишает меня сил — боль или трещина, образовавшаяся в груди, — но земля уходит из-под ног, и я падаю.

***

— Госпожа, госпожа!

Я резко просыпаюсь с прерывистым всхлипом — так быстро, что ударяюсь о Пэал; её бледные, пепельные волосы щекочут кожу.

Её добрые, круглые глаза смотрят на меня, хоть и с тревогой. Я глубоко вдыхаю, оглядываясь: тепло хижины, испачканный краской мольберт — но ничто не избавляет от комка ужаса, нарастающего в животе.

— Элрик? — Я быстро моргаю, отчаянно пытаясь сдержать слёзы.

Её тёплые пальцы гладят меня по лицу, убирая волосы. Длинные, густые — такими, как задумал Бог. Тяжёлые, мешающиеся, вечно вьющиеся и спутанные — я ненавижу их. В этот момент мне кажется, что Бога нет. Что он — лишь очередная сказка, чтобы держать нас в страхе, рядом с собой.

— Не сегодня, госпожа. Меня послали за вами.

— Неправда, меня послали. Она просто увязалась следом.

Я резко перевожу взгляд на Картиэля, прислонившегося к двери. Щёки вспыхивают — я вытираю оставшиеся слёзы.

— Вряд ли он послал бы тебя.

Золотистый мужчина закатывает глаза:

— Я — самая безопасная альтернатива.

Покрывала вдруг кажутся слишком тяжёлыми, слишком тесными — но я всё равно натягиваю их до шеи, скрывая тело.

Он не пришёл.

Хотя, наверное, не стоит удивляться: последние несколько дней… с той ночи в снегу Элрик стал тихим, отстранённым, порой даже злым — хотя явно не на меня.

Его сожаление очевидно — он не пришёл.

Я ощущаю эту боль глубже, чем следовало бы. В конце концов, он мой работодатель.

— Самая безопасная альтернатива? — иронизирую я, не скрывая сомнений. Возможно, сарказм удержит слёзы, скроет разочарование, разъедающее грудь. Он был странным, отстранённым — но впервые не он сопровождал меня в усадьбу.

— О да, госпожа. Какими бы раздражающими они ни были, нефилимы — невероятно могущественные существа.

— Нефилимы? Что это, собственно, такое?

— Отродья Бога, — коротко отвечает он.

Бога…

— Значит, он существует? — Вопрос срывается с губ — тонкая нить надежды, сплетённая с комом ужаса, пока я смотрю на худого, долговязого золотого человека.

— Не знаю, никогда его не встречал. — Это всё, что он говорит, прежде чем выскользнуть из хижины. Толстая деревянная дверь хлопает за ним, словно подчёркивая его недовольство темой — или мной.

— Не обращайте внимания. Он хандрит с прошлого раза. Это было его первое… горе.

Я открываю рот, чтобы расспросить подробнее, но она продолжает — Пэал часто так делает:

— Он очень беспокоился о вас, госпожа. Нефилимы обладают огромной силой, но каждое её использование значительно ослабляет их — поэтому они применяют её редко. Магия души, так они её называют. Сильно отличается от того, что используют фейри.

— А что используешь ты?

Она улыбается, выдёргивая одеяла из моих рук, чтобы заставить меня встать с кровати:

— Всё вокруг нас. Деревья, воду, воздух и землю. Мы черпаем из них и отдаём взамен.

— Так он беспокоился? Использовать магию?

— Мы слышали, как вы кричали, ещё с опушки леса. Он сказал, что ваша душа встревожена. Вы казались напуганной.

Я хмурюсь: мысль о том, что он… смотрел на мою душу, кажется вторжением — но я не могу заставить себя всерьёз рассердиться. Особенно когда мысли крутятся вокруг тёмных глаз, пряностей и кедра.

— Почему он не пришёл?

Она замирает, доставая щётку из сундука:

— Сказал что-то про письмо — или, может, искал письмо. Что-то про корабль. Не знаю. Мне не следовало слушать.

Губы кривятся:

— Ты подслушивала?

Селки пожимает плечами, её нежные руки разбирают волосы по спине:

— Не намеренно. У селки исключительный слух. Слова разносятся по такому большому дому.

— Я хотела бы знать…

Она наклоняется ближе, её дыхание касается моего лица:

— Возможно, эти вопросы лучше задать хозяину. Но я подозреваю, что Нефилим тоже многое слышит. Он менее предан, чем я. Мужчины — глупые существа. Такие строгие в своих убеждениях, даже когда они ведут их в противоположном от желаемой цели направлении.

Я вздыхаю:

— Ты снова говоришь загадками.

— Да, потому что вы задаёте правильные вопросы — а я хочу сохранить свою голову. Жаль, что вы ничего не помните. Это сделало бы весь процесс гораздо эффективнее.

— Я не та, кем ты меня считаешь, Пэал. Я не та женщина, о которой ты говорила раньше. Мы обсуждали это.

— Конечно, нет, госпожа. Вы — совершенно новая личность. Поэтому вы и не помните.

Я стискиваю зубы, — когда она натыкается на колтун, — потирая пальцами шершавый участок кожи на пальце.

— Что именно я должна помнить?

— Ещё один отличный вопрос для хозяина — или, возможно, для Нефилима, если он продолжит избегать вас.

Желудок словно падает к самым ступням, снова накатывает желание расплакаться:

— Значит, это из-за меня?

Она полусмеётся:

— Всё из-за вас. Как я уже сказала, мужчины — глупые создания. Хозяин, может, и могущественен… но он всё равно мужчина.

К моменту ужина, тепло солярия скрылось за яростной снежной круговертью, а Элрик так и не вернулся. Как я должна нормально выполнять свою работу, если его даже нет здесь? Это пустая трата времени — времени, которое я могла бы провести за рисованием… или просто сидя в домике.

Весь день я сверлила взглядом свою картину в его кабинете. Ту, что он снял со стены, — чтобы повесить мою за своим столом, — теперь валяется в углу, прислонённая к стене. Розовые и пурпурные завихрения моего заката так резко контрастируют с остальным убранством дома, что поначалу мне казалось это забавным, даже милым — что он повесил её там. Но сегодня ничего подобного я не ощущаю.

И всё же тревога точит меня изнутри. Что, если что-то случилось? Что, если он заблудился или пострадал? Может ли он пострадать?

Как глупо — беспокоиться о бессмертном мужчине.

Я ковыряю жареные овощи на тарелке — аппетита нет совсем. Мысли возвращаются к поездке в усадьбу этим утром… к вспышке огненно-оранжевого с чёрными кончиками, мелькнувшей между деревьями. Я гадала, увижу ли его снова. Возможно, это был его способ дать мне знать, что он рядом. Я не могу сердиться на это, пока понимаю…

— Молли.

Вилка вылетает из моей руки, с громким стуком ударяясь о тарелку, едва не опрокинув глинтвейн в бокале.

— Элрик! — выдыхаю я. Пристально вглядываюсь в него… он выглядит… — С тобой всё в порядке?

Его тёмные волосы беспорядочными волнами обрамляют точёные, резкие черты. Глаза полностью поглощены омутами черноты; чернильная сеть на шее достигает губ… выходит за их пределы, украшает высокие скулы обсидиановыми узорами. Он игнорирует мой вопрос:

— Прошу прощения за своё опоздание сегодня. Я не ожидал, что задержусь так надолго.

Где ты был? Ты питался? Ты ушёл, чтобы найти кого-то для пропитания? Тёмные прожилки на его коже намекают, что, возможно, нет. Хотя его голод зачастую неотличим от ярости.

Я пропускаю его слова мимо ушей, вновь обращая внимание на еду. Жду, что он присоединится ко мне, что прозвучит остроумная фраза, мягкая и вкрадчивая, что он коснётся меня рукой или одарит своей дьявольской усмешкой.

Он не двигается.

Так что и я остаюсь на месте — недовольство разгорается во мне, словно факел.

Неужели я настолько непривлекательна? Или моё время наконец пришло?

Возможно, он убьёт меня теперь, когда я перестала его развлекать.

— Syringa…

Я обрываю его:

— Я хочу вернуться в хижину. Буря усиливается, дорога итак будет неприятной.

— Ты можешь остаться здесь, если буря действительно сильна…

Из меня вырывается горький, неприятный смех — сама не знаю почему. Ничего не кажется даже отдалённо смешным. В груди бушуют обжигающие чувства, которым нет места.

— Я скорее лягу спать с лошадью.

— Молли… — рычит он — и это, без сомнения, предупреждение. Я чувствую это по тому, как подскакивает пульс, — ощущение, которое за последние месяцы я начала жаждать. Резко оборачиваюсь к нему, жду, ищу хоть что-то — любой знак, объясняющий, что я сделала не так, отчего он так внезапно переменился. Может, если я буду смотреть достаточно долго, я пойму, почему это так тревожит меня. Почему вернулись мои кошмары и почему так тяжело дышать?

Именно эта последняя мысль заставляет меня заметить его жуткую неподвижность. Он… не дышит. Я наблюдаю, как он едва заметно сдвигается, но грудь остаётся неподвижной, словно камень — если не считать движений, необходимых для речи.

— Очень хорошо. Нефилим сопроводит тебя…

Я резко встаю, стул с грохотом скользит по полу:

— А почему не ты?

— У меня работа…

— Работа… да, ты в последнее время очень занят. Думаю, мне лучше остаться в домике, пока не пройдёт буря. Возможно, мой долг почти погашен. Тебе стоит начать искать новый источник развлечения, — выплевываю я; гнев обжигает стенки груди, корсаж кажется слишком тесным. Я собираюсь пронестись мимо него.

Воздух вырывается из моих лёгких с всхлипом, когда его рука резко взлетает, дёргано и грубо хватая, одну из лент из воздуха. Одному Богу известно, что эта проклятая штука собиралась сделать.

— Как бы я ни восхищался твоими когтями, сегодня хороший день, чтобы держать их при себе, маленький человечек.

Впервые за несколько дней он уделяет мне всё своё безраздельное внимание — и это… ужасно опьяняет. Острая боль утраты терзает меня изнутри — но как можно потерять то, чего у тебя никогда не было?

Нельзя.

Он растворяет свои ленты, и я, задержав дыхание, продолжаю идти мимо. Я больше не хочу вдыхать его запах.

Нефилим ждёт в коридоре, когда я прохожу мимо. Его золотисто-бронзовые глаза мечут взгляд на Элрика, затем останавливаются на мне. Он склоняет голову, жестом предлагая мне идти первой. Когда в просторном коридоре раздаётся грохот, я едва вздрагиваю.

Буря неистовствует, и впервые с тех пор, как пошёл снег, я во всей полноте ощущаю неумолимую, жестокую сторону зимы. Её порывы ветра настолько сильны, что выхватывают тепло из моих костей и выбивают вопросы из груди. Единственное спасение — тепло, исходящее от мужчины позади меня. Словно сидишь у костра — но это не приносит утешения.

Когда мы добираемся до домика, он отклоняет моё приглашение зайти внутрь и согреться — разумеется, делает это в своей обычной грубой манере. Обычно меня это не задевает. Но сегодня… я захлопываю дверь у него перед носом.

Пожалуй, единственный человек, который сегодня хочет разговаривать со мной ещё меньше, чем Элрик, — это Картиэль. И это чувство взаимно.