Эти вечные кости

5

Кошмары благодетелей

Молли

Пыльная, тихая хижина снова встречает меня с распростёртыми объятиями, и на этот раз здесь… прохладнее, чем я помнила. Моё платье висит снаружи на верёвке, которую я нашла сзади, сохнет. Я даже умудрилась растереть несколько приятно пахнущих листьев из ближайшего, густо заросшего сорняками огорода и втереть их в кожу и в ткань. Правда, ради этого пришлось ещё раз залезть в ледяную воду.

Тот, кто построил здесь эту хижину, подумал обо всём и сейчас это играет мне на руку. Я дрожу, срывая с кровати затхлое одеяло; мой камень лежит на стуле, который словно насмехается, расположившись слева от меня.

— Ложись, дочь, — мягко призывает мать Брия. Она говорит так же, как все они, но сейчас в её голосе нет утешения — особенно когда её руки касаются меня.

— Да, мать.

Моё тело дрожит, пока я подчиняюсь: я знаю, что непослушание лишь принесёт мне искупление. Сейчас даже оно кажется желанной передышкой, но всё равно лишь отсрочит неизбежное.

— Ты создана по его образу — такая нежная и прекрасная. Не надо плакать, он очень ласков.

Она трёт, и втирает масла там, где мне всегда запрещали прикасаться. В животе всё сжимается, в груди нарастает странная, колющая паника, когда она проводит рукой снова.

Сердце бешено стучит, когда в комнату входит мать Элина. Я опускаю глаза, как провинившийся ребёнок.

— Скоро ты тоже станешь матерью. Твой живот наполнится его благодатью.

Я должна этого желать.

Я должна быть счастлива.

Должна рыдать от благодарности, как мои сёстры и матери.

Но вместо этого я чувствую… злость.

Меня тошнит от одной мысли об этом.

Я не хочу быть его женой.

Не хочу, чтобы ко мне прикасались.

Под водой мои кулаки сжимаются, а на глазах вновь выступают слёзы.

Я просыпаюсь с таким резким вдохом, что начинаю кашлять — глубоким, хриплым кашлем, от которого лёгкие горят и болят. Ощущение чуждости настолько острое, что я замираю; лихорадочно обшаривая глазами полутёмную хижину и вздрагиваю, когда раздается урчание моего живота. Во рту сразу скапливается слюна при одной мысли о еде.

Живот бушует, словно дикий зверь; жгучая боль заставляет мои слабые руки дрожать, когда я прикасаюсь к нему. Не знаю, то ли комок в горле, то ли безысходная тоска по дому, впивающаяся в грудь, заставляют меня подняться с постели. Чувство вины давит на плечи, словно тяжёлое одеяло, я думаю обо всём, что оставила позади, но больше всего о Ремми. Она ещё юна, следующая в очереди на замужество. Её двадцать третий день рождения маячит на заднем плане, словно дурное предзнаменование. «Божественное число», как он говорит. Жёны в возрасте двадцати трёх лет — их двадцать три. Двадцать три ребёнка, рождённых под взором Бога, хотя он давно превзошёл это число. Он никогда не объяснял, почему вдруг это стало допустимо. Думаю, ему просто удобно забывать собственные правила.

Если бы я не умирала от голода, одна эта мысль удержала бы меня на месте. Но я выскакиваю из хижины, постепенно привыкая к собственной наготе — тому, за что меня всегда учили стыдиться.

За что?

Это моё тело.

То, с которым я родилась.

Тело, способное на удивительные вещи: пройти эти леса, пережить «Табот» и сбежать от него. Тело с изящными впадинками, плавными изгибами и выпуклостями.

Почему я не должна демонстрировать его с гордостью?

Хотя бы, когда я одна.

Сердце содрогается от богохульных мыслей, пока я направляюсь к ручью. Сама не знаю зачем. Лишь оказавшись там — дрожащая, покрытая мурашками, я оглядываюсь на хижину, и, не желая уступать гордости, жалею, что не прихватила одеяло, чтобы завернуться.

Я и вправду дикое животное.

Точно, как он говорил.

Я наклоняюсь и подбираю крупный камень с острым, грозным краем. Гнев кипит внутри наравне с голодом и истощением. Именно его я представляю, швыряя камень в воду. На миг мне становится легче от мысли, что он хоть как-то это почувствовал. От фантазии, что он знает: даже если я умру здесь от голода, я всё равно победила.

Моя рука дрожит, пока я пытаюсь выследить рыбу в воде — дневной свет уже едва пробивается сквозь небо. Давно сбегав в хижину за одеялом, я теперь кутаюсь в него, словно в плащ; его потрёпанные края танцуют в воде. С глухим стоном я швыряю камень, и на миг в груди вспыхивает надежда:

— Получилось! Кажется, получилось!

Мои покрасневшие пальцы замирают над водой — жду, когда осядет муть, чтобы разглядеть камень, прежде чем выдернуть его. Сердце падает к гальке у самых ног.

— Ещё раз.

Я приседаю, напрягая зрение в поисках новой рыбы. Хотя, честно говоря, я наверняка распугала всю рыбу на десять миль вокруг — я столько раз ругалась и швыряла этот дурацкий камень. Ничто так не оживляет все те страшные сказки, что рассказывали в детстве, как ночной лес.

Я убеждаю себя: когда я покинула пределы Нового Эдема, земля не разверзлась подо мной, не утянула в огненные глубины ада. Значит, чудовища из моих детских кошмаров — скорее всего, ложь. Или, по крайней мере, преувеличение.

Волки, способные становиться людьми и пожирать человеческую плоть.

Феи, что заманивают в своё царство и превращают в рабов своих прихотей.

Прекрасные, манящие мертвецы. Их сердца и тела — лёд, а пища — человеческая кровь.

Они пришли сотни лет назад, когда Бог впервые ощутил стыд за грехи человечества. Он создал на земле демонов, чтобы дать нам вкусить ад. Вот почему наш праотец, первый пророк, говорил, что Новый Эдем столь особенен и важен: затерянный посреди пустыни, он хранит нас в безопасности, сохраняет нашу чистоту.

Когда я впервые вышла за стены нашего дома, меня пугали бесчисленные вещи. Первые дни я провела в рыданиях и трепете. Пряталась, ожидая, что он утащит меня обратно, что земля разверзнет пасть и поглотит целиком, что моя плоть, кровь и душа станут добычей чудовищ, таящихся в тенях.

Ничего этого не случилось.

Потому что он оказался воплощением всего, против чего проповедовал.

Лжец.

Изменник.

И, хуже всего, — трус.

Если бы мне дали выбор, я предпочла бы чудовищ человеку. По крайней мере, они честны в своём желании осквернить.

Движение привлекает мой взгляд: рыба проплывает у самых ног. Дыхание замирает в груди, и вдруг окружающий лес кажется громче — даже в своей тишине. Сердце стучит в ушах, а в животе разгорается голод. Я не смею двинуться, пока рыбка не уйдёт подальше. Швыряю камень — и промахиваюсь на целую пропасть.

Желание закричать закипает в горле, рвётся наружу вместе с порывом топать ногами, биться и вопить. Годы молчания удерживают всё внутри, где это гниёт, вызывая слёзы на глазах. Тихо собираю мокрое одеяло и направляюсь обратно к хижине. Ни единого всхлипа не отдано ночи.

Часы тянутся, словно вечность; даже сон не приносит избавления от мучительного, выворачивающего внутренности голода. Я ворочаюсь, вздыхаю, шмыгаю носом и ворчу. В кромешной тьме, под стук дождевых капель по крыше домика, я гляжу в черноту над собой, отчаянно желая, чтобы каждый скрип и шорох исчезли. Мысли уносятся туда, куда им не следует.

Моё платье, почти высохшее, снова промокло под ливнем. У меня даже не нашлось сил пойти за ним. Пусть ветер унесёт его вглубь леса — пусть крысы и прочая нечисть устроят из него гнёзда.

«Светлая сторона» — это…

Я давлюсь криком, когда стук сотрясает дверь; сердце подскакивает к горлу, обрывая звук.

Всё, даже буря, замирает, погружаясь в мёртвую тишину перед лицом этого пугающего звука. Сжав в кулаке одеяло, я подтягиваю его к подбородку, напевая что-то себе под нос, пока пульс гулко стучит в ушах.

Я одна.

Я одна.

Это не по-настоящему.

В лесу никого нет.

Никого…

Ничего.

Но воспоминания, которые никак не могут быть реальными, преследуют меня, словно призрак.

Его кожа холодна, когда он прижимается своим лбом к моему. Безликий мужчина что-то бормочет на непонятном мне языке. Я чувствую его запах, несмотря на собственную вонь. Пряности и кедр — в этом есть что-то до боли знакомое, и потому так легко снова погрузиться в сон. Разум отягощён лихорадкой.

Впервые после того стука я выдыхаю — дыхание поверхностное, выверенное, пока в окно не пробивается спасительный дневной свет. Если бы у меня были силы ходить взад-вперёд, я бы ходила. Пальцы нервно барабанят по камню; как жаль, что я не догадалась захватить из дома сумку. Мои краски могли бы хоть немного разбавить монотонность этого места — стать развлечением, пока я тут медленно угасаю. Я даже не подумала взять с собой нижнее бельё, не то что краски и кисти.

Рассвет окутывает лес, вновь превращая непроглядную тьму в туманную серость. Я с трудом поднимаюсь на ноги, дрожа всем телом.

Это был просто ветер.

Мне померещилось.

Моё воображение всегда было моей погибелью, так он говорил. Фантастические образы всегда казались интереснее реальности. Яркие краски и существа, раскрашенные ими… Они становились героями стольких осмеянных картин. Возможно, младшим поколениям Нового Эдема вообще не позволят такого. Как мне никогда не давали толком учиться читать и совсем не учили писать. Наши матери умели — они пришли со вторым Агнцем, а некоторые даже были детьми Бога ещё до Нового Эдема, когда наша семья могла приходить и уходить, как пожелает.

Мои попытки оттянуть момент, достигают немыслимых масштабов, когда я останавливаюсь у двери, рассеянно стирая пыль с верхней части дровяной печи.

— Перестань быть трусихой, Молли, — укоряю я себя, по-прежнему не двигаясь с места. — Просто иди. Сейчас же.

Поджав губы, я не даю себе ни секунды на раздумья и рывком открываю дверь, вскрикивая, когда нога натыкается на что-то твёрдое и металлическое — предмет переворачивается набок.

Сервировочная тарелка.

Я таращусь на перевернутую тарелку с едой, скапливающуюся в крышке, и мои колени ноют от боли, когда я наклоняюсь, чтобы поправить ее. Чувство голода перевешивает то, как она сюда попала, кто ее приготовил или почему простое блюдо выглядит таким… изысканным. Как произведение искусства.

Острая мысль пронзает меня: я, оказывается, вовсе не одна.

Принятие этого факта я силой отодвигаю на задворки сознания, когда, наклонив рельефную крышку подноса к губам, жадно поглощаю содержимое. Насыщенный вкус курицы с травами взрывается на языке, вырывая из меня невольный стон. Я не несу таинственный суп внутрь, а остаюсь сидеть в дверном проёме, почти не пользуясь столь же изящной ложкой, жадно набрасываясь на еду. Хлеб за ночь под дождём размяк, но я съедаю каждую крошку.

Чувство сытости согревает желудок, несмотря на то что еда холодная. Сердце падает при виде опрокинутой чашки. То, что служило крышкой, слетело, выпустив содержимое. Мысль о том, что это мог быть горячий шоколад или кофе, едва не вызывает слёзы, хотя вероятность этого невелика. Шоколад — дорогой импортный продукт. Порошковый вариант был тем, что мы могли получить, и то редко в Новом Эдеме. Это было особым лакомством, особенно в те ночи, когда пустыня остывала.

Мой взгляд скользит по густому лесу, окружающему поляну, стараясь не задерживаться на вечно меняющихся тенях и тумане. Я собираю тарелки и направляюсь к ручью, чтобы как можно лучше их вымыть. Зачем? Не знаю, просто кажется, что так надо, а меня вот-вот настигнет приступ паники. Когда вечером я снова оставляю их снаружи, чашку я забираю — для питьевой воды. Это куда удобнее, чем складывать ладони чашечкой или использовать большой лист, от которого толку примерно столько же, как и от моих пальцев. С наступлением темноты я натягиваю края потрёпанной подушки на уши, надеясь, что тот, кто придёт забрать посуду, останется доволен и не выйдет из теней.