Эти вечные кости

21

Хруст множества Вещей

Элрик

За окном неистовствует метель. Внутри меня бушует ярость.

Мы с бурей сродни в своём неукротимом стремлении к разрушению. Голод терзает душу, разум погружён в туман, словно заперт в стенах невидимой тюрьмы. Когти впиваются в обивку кресла — зловещий треск едва пробивается сквозь яростный вой ветра.

Почти тысячелетие во мне копится ненависть к этому проклятому ковену. У меня была целая тысяча лет, чтобы озлобиться и ожесточиться, — но никогда ещё это чувство не обжигало так, как сейчас. В такие мгновения каждая клеточка моего существа вопит, требуя броситься к ней: ощутить её вкус, насытиться… слиться с ней воедино. Моя выдержка ведёт отчаянную битву с глубинным порывом души, жаждущей подчинения. Особая мука — любить и желать так неистово, сознавая, что твоя капитуляция неизбежна, равно как и горе, которое она принесёт.

Я убью её.

В каждой жизни именно я вгоняю первый кол.

Рёв, рвущийся из моей груди, полон животной ярости — и в этот миг по полу раздаются шаги. Тьен взял за правило ходить, а не являться внезапно. Мой зловещий рык — предупреждение, клятва, — звучит, когда он появляется из-за угла. Его необычные черты лица мгновенно отмечают нанесённый мной урон.

— Это длится уже слишком долго, сэр. Я настаиваю: вам необходимо подкрепиться.

От одной мысли об этом меня охватывает волна отвращения. Я мечусь по мраморному полу; губы кривятся над клыками — нижняя губа едва успевает затянуться, как снова разрывается ими.

— Я принёс…

— Если ты подпустишь ко мне это проклятое создание, я добавлю его к твоей уже искажённой форме, — предостерегаю я, едва ли в силах заметить, как расширяются его глаза. Это было мерзко — так говорить. Тьен, пожалуй, единственный мой друг за все эти столетия. Он и селки были свидетелями всех её жизней… и всех её смертей. Тьен был там с самого начала. Они терпеливо ждут, пока годы тяжким грузом ложатся на мой разум, пока моя рассудочность истончается, а я превращаюсь скорее в зверя, нежели в человека.

— Вы причините ей боль, если будете продолжать в том же духе, сэр. Возможно, пришло время для связи…

Моя лента выстреливает прежде, чем я успеваю себя остановить: грубо бьёт его в грудь, затем обвивает широкое горло. Он издаёт яростный рык, когти вонзаются в ленту — и в следующий миг он исчезает за моей спиной.

— Осталось шестьсот шесть лет, до того как границы нас отпустят. Но, боюсь что от вашего разума уже ничего не останется.

Я наношу новый удар, едва не задевая яремную вену, прежде чем он вновь возникает передо мной.

— Я предупреждаю тебя…

— Да, сэр, весьма убедительно. Но и я предупреждаю вас: обитатели вашего поместья бегут в метель… бегут от вашей ярости. Нефилим выражает своё недовольство…

— Нефилим всегда выражал своё недовольство!

— Он стал ожесточённым, слишком ожесточённым. За ним стоит присматривать, — спокойно замечает Тьен. Всегда такой спокойный.

Это лишь подстёгивает мою ярость, пока я мечусь в бессилии.

— Тогда я убью его.

— Вы настолько потеряли себя, что забыли, почему сохраняли ему жизнь все эти годы?

Боль пронзает мой гнев, замедляя движения… чуть-чуть. Он первым нашёл её в её последней жизни. Он горячо любил её, и она его. Они были почти неразлучны. Он нашёл её, когда она умерла. Он почти истощил свою душу, пытаясь вернуть её. Я сдерживал дыхание, несмотря на нарастающий вопль отчаяния.

Ничего не вышло.

С того дня он уже не был прежним.

— Он не понимает, что это не выбор. Не для неё и не для меня. Наши души — одно целое. Мы связаны, как солнце и луна.

— Тогда идите к ней, Элрик. Прекратите это ожидание — вы теряете себя. Я долгие годы наблюдал, как вы погружаетесь в безумие. Я не хочу, чтобы она испытала это за то время, что ей осталось.

Моё тело замирает — его слова вонзаются в меня, словно клинок. Нет лекарства от моей болезни, нет ничего, что могло бы исцелить столь ужасно разбитое сердце. Даже её мягкие улыбки и тёплые прикосновения лишь напоминают мне о том, что предстоит.

— Если я смогу устоять перед желанием…

— Вы не сможете!

— То, чего я не могу вынести… так это пережить это снова, — шепчу я, и слова почти теряются в буре.

Вздох, слетающий с губ Тьена, почти так же тяжёл, как я себя чувствую.

— Вы говорите это каждый раз, сэр, но всё же делаете.

— Как иронично… сделать всё это в погоне за жизнью, а теперь желать лишь её конца. Глава их культа говорила о судьбе хуже смерти для неуязвимого человека. Интересно, в аду ли она сейчас, зная, насколько была права?

— Цена греха всегда должна была быть высока, — замечает он. Тьен никогда не утешает — да это и не сработало бы. Он один из немногих, кто знает всю историю. Вес моей вины. Мои злодеяния вышли за пределы греха. Моя судьба заслуженна — но её — нет…

Я перестаю дышать, резко поворачивая голову к окну. Звук был едва уловим, словно падение пера, но я всё же услышал. Треск.

Крик.

Ужас поглощает меня целиком — и я исчезаю прежде, чем Тьен успевает отреагировать.

Агония пронзает сердце, когда ветер бьёт в меня, снег режет, словно лезвия.

Она в порядке.

Мы не связаны.

Она не умрёт.

Не умрёт.

Да, умрёт.

Ты потеряешь её.

Домик появляется в поле зрения — и сама душа содрогается при виде её тихих всхлипов изнутри. Задняя стена маленького здания обрушилась. Я погружаюсь в свои мысли, охваченный тревогой настолько сильной, что она заглушает голод, терзавший меня мгновения назад.

— Молли! — рычу я, глазами шаря по обломкам.

Грязь, старое дерево, дым и сирень.

Сначала я слышу не её голос, а кашель. Осторожно убираю дерево и кирпичи вокруг неё — и вдруг вспышка белого привлекает моё внимание. Паника ускоряет движения, пока её широко раскрытые, испуганные глаза не встречаются с моими. Я осторожно, насколько могу, прижимаю её к себе и снова выхожу в слепящую метель. Вдалеке — тень.

Один из моих подчинённых пришёл помочь или навредить?

Это не имеет значения — я чувствую запах её крови. Её всхлипы долетают до меня, пока я несусь через лес. Её нежная, хрупкая кожа во власти бури. Разочарование охватывает меня — я не могу помочь ей, не могу согреть её тело. Моя голая, неумолимая плоть не даёт ей утешения, пока я не врываюсь в своё поместье.

Только селки и Тьен осмеливаются предстать передо мной в таком состоянии. Она тихо ахает, но знает, что лучше не тянуться к моей паре в моём нынешнем состоянии — она усвоила этот урок на горьком опыте в нескольких жизнях. Золотой мужчина остаётся вне поля зрения, но я чувствую его запах, слышу учащённый пульс дальше по коридору.

Прислушивается.

Я прохожу мимо них, устремляясь в свои покои, не отрывая взгляда от неё: глаза закрыты, она отчаянно дрожит. От холода или шока — не знаю. Как только мы останавливаемся, её кожа становится бледной. Но тут её глаза резко раскрываются — широко, отчаянно — и я перетаскиваю её к унитазу. Она сгибается, её тошнит; маленькие руки, испачканные грязью, цепляются за край.

— Уф, прекрати! — стонет она, когда я прижимаюсь к ней, осматривая на признаки повреждений. Я игнорирую её слабые попытки оттолкнуть меня, делаю глубокий вдох, впервые замечая, что в её крови нет изменений. Нет внутреннего кровотечения. Ничего, кроме пореза на брови.

Мой разум колеблется, клыки удлиняются — и я быстро беру себя в руки, подношу палец к клыку и сильно надавливаю. Яд стекает на палец, прежде чем я наношу его на крошечную рану.

Даже прикосновение к ней кажется грехом само по себе.

— Всё из-за скорости. Люди плохо переносят это, — объясняю я, когда её снова тошнит. В груди болит от желания обнять её, утешить, убрать волосы с лица — но я не делаю этого. Не могу. Как только я понимаю, что с ней всё в порядке, это желание обрушивается на меня вновь, затуманивая чувства, пока всё, что я могу ощущать, — это её запах.

Мои ленты выстреливают, вырывая меня из ванной, подталкивая к её шкафу. Когти впиваются в тяжёлый дуб — и в этот момент я чувствую, как мой разум… ломается.

22

Как же я Скучал по Тебе

Engravings — Ethan Bortnick

Молли

Я сглатываю желчь и свое разочарование, прижимаясь лбом к прохладному унитазу, поскольку Элрик не возвращается. Мои эмоции такие же бурные, как волны у подножия утеса, от сильного натиска слезы наполняют мои глаза. На мгновение я подумала, что умру, что я в ловушке, по-настоящему в ловушке. Он добрался туда так быстро, но все равно внезапная темнота, шквал шторма, чистая статическая энергия, которую я почувствовала, были настолько сильными, что пробудили меня ото сна за несколько секунд до того, как вокруг меня рухнуло здание.

Мое тело дрожит, мне страшно… и холодно.

Мне приходится изрядно поморщиться, прежде чем мне удается подняться на ноги. У меня все болит, без сомнения, все в синяках, но я… в порядке. Я в порядке. Я хватаюсь за темную столешницу, не в силах стряхнуть холод с костей. Когда я оцениваю, где нахожусь, ощущаю тяжелый, опьяняющий запах Вампира из Порт-Клайда.

Его комнаты.

При этой мысли мои глаза расширяются, а дрожащая рука задевает деревянную шпильку на столешнице — одну из тех, что он всегда использует, чтобы собрать волосы. Шпилька для волос, — как-то назвал он её. Я всегда думала, что такие вещи предназначены лишь для женщин, но вид того, как он собирает свои чернильно-чёрные прямые волосы в высокий хвост… плавность и изящество движений, когда он вставляет шпильку на место, — заставили меня покраснеть. Разумеется, он тут же это заметил. Ухмыльнулся, наклонился ближе…

Но это было не сейчас.

Это не тот человек, которого я узнала за последние несколько дней.

До сих пор я, хоть убей, не понимаю, что изменилось.

Мои собственные потрясённые зелёные глаза встречаются с отражением в зеркале. Не помню, когда в последний раз я по-настоящему смотрела на себя. Не знаю, что должна чувствовать, глядя на покрасневшие глаза и растрёпанные тяжёлые волосы. Что-то грохает снаружи, заставляя меня вздрогнуть. Это словно становится последней каплей. Я быстро ополаскиваю рот, используя драгоценные секунды, чтобы взять себя в руки.

Как в тот день, когда мы ездили в город, тихие голоса в моей груди решают больше не молчать. Я бросаю на себя сердитый взгляд, прежде чем оттолкнуться от столешницы и рывком распахнуть дверь — без особого драматичного эффекта, на который я рассчитывала. Сама дверь невероятно тяжёлая.

Я хотела, чтобы она громко захлопнулась, заскрипела… хоть что-то.

Но это лишь ещё сильнее меня раздражает.

Я обшариваю комнату взглядом в поисках этого глупого мужчины, этого глупого древнего вампира…

Губы невольно приоткрываются, сердце замирает, когда я нахожу его. Его грудь обнажена, мышцы рельефны и подтянуты… словно высечены из мрамора. Впервые я вижу, где берут начало чёрные вены. Это похоже на отверстие в его груди — но не вогнутое, а просто бесконечно глубокая чёрная точка размером с салатную тарелку прямо над сердцем. Глаза Элрика безумны, в них плещется та же бездонная тьма, что течёт в его венах. Этот вид возбуждает меня сильнее, чем пугает, особенно когда его ленты… сжимаются… ещё сильнее сковывая его.

Потому что Элрик сейчас… крепко связан.

Его грудь тяжело вздымается, руки скованы за спиной собственными лентами. Другие обвивают его приоткрытый рот, словно намордник, но клыки… с них стекает прозрачная, сладко пахнущая жидкость. Моё сердце бешено стучит, когда из его груди вырывается низкий, зловещий рык:

— Моя.

Это слово пробуждает глубокий пульс внутри меня, такое сильное томление, что я едва не делаю шаг вперёд.

Это кажется… правильным.

Он глубоко вдыхает, издавая стон:

— Я чувствую твою потребность, Syringa.

Мою потребность?

— Ты знаешь, что это значит? — Его рык грубый, и от этого звука внизу живота всё сжимается. Я качаю головой. — Твоя киска влажная.

Я резко втягиваю воздух от его бесстыдной откровенности. Никогда не думала, что что-то настолько… резкое может звучать так соблазнительно. И снова у меня ощущение, что мы на грани чего-то… меняющего всё. Эмоции накатывают, острые и удушающие, когда я осознаю, как сильно я этого хочу, как сильно хочу его. Как отчаянно желаю склонить чашу весов — неважно, к добру или злу. Я хочу вернуть его мягкие улыбки, его обожающие прикосновения.

Хочу снова чувствовать… что я ему нужна. Как будто только я способна помочь ему пережить эти годы. Только моё присутствие настолько манит его.

Его тёмные глаза следят за мной, пока я выхожу из ванной. Мой взгляд опускается на ленту, обвивающую его мускулистые ноги. Он сжимает бёдра, к нему присоединяется другая, лишь подчёркивая внушительный бугор в его штанах.

Однажды я сказала, что монстры всегда откровенны в своих намерениях осквернить.

Сейчас я хочу быть откровенной.

— Твои ленты… почему ты просто не освободишься от них?

— Они не слушаются.

Я шагаю к двери, заставляя его яростно рвануться. На мгновение я вижу то, чего все боятся… но на меня это действует не так, как должно. Он снова замирает, тело напряжено, пока ленты сжимаются вокруг стойки за его спиной. Тяжёлое дерево уже треснуло. Мы оба знаем: он мог бы сломать его без труда.

Даже в таком состоянии он сдерживается.

Я делаю ещё шаг в сторону коридора. Дрожь пронизывает меня, когда он издаёт дикий рык, и на миг страх пробивается сквозь моё желание, прежде чем я успеваю выровнять дыхание. Проходит несколько ударов сердца, прежде чем я понимаю: он не причинит мне боли. Он просто… чувствует так, как может.

Тянется к тому, чего жаждет.

Элрик жаждет.

И я хочу насытить его.

— Однажды ты предупредил меня не убегать от тебя… — Я замолкаю, наблюдая, как странно, по-звериному, он наклоняет голову — следит, оценивает, охотится. Сейчас в нём больше вампира, чем Элрика, в этом нет сомнений. Но он не причинит мне вреда. Я чувствую это в самой глубине костей. Костей, которые кажутся хрупкими без него рядом. — Видишь ли, тут есть проблема. Возможно, ты забыл… бег — это то, в чём я хороша.

Волосы хлещут меня по лицу, когда я бросаюсь по коридору. Призрачные, любящие глаза всех прекрасных женщин, что были до меня, следят за моим падением в безумие. Звук ломающегося дерева и яростный рёв вызывают во мне трепет. Я не оглядываюсь, пока коридор не наполняется грохотом. Мои ноги стучат по холодному мрамору, когда он размытым силуэтом устремляется вперёд — и тут же останавливается, скованный собственными лентами. Они хватают и сжимают, почти в панике, но он разрывает их или заставляет исчезнуть. Там, где он уничтожает две, появляются четыре новых.

Желание закричать подступает к горлу, когда я достигаю лестничного пролёта, но тут одна из этих шелковистых мягких лент обвивает мою талию, отрывая меня от пола. Меня почти сразу опускают, и я тяжело приземляюсь, лодыжки дрожат от удара. Вокруг меня царит хаос.

Где-то позади… пока это не меняется.

На этот раз крик вырывается, когда Элрик возникает прямо передо мной. Его ноздри раздуваются, он резко приближается, заставляя меня споткнуться и упасть на спину на ступеньки. Прозрачная жидкость капает на мою кожу, обжигая там, где скользит. Она шипит и пузырится, словно когда нога немеет, пока он рывком притягивает меня к себе. Я сдерживаю шипение от боли, когда его когти впиваются в мою плоть. Я в ловушке, прижата к его груди, но во мне лишь предвкушение. Боль может быть ужасной — честно говоря, я никогда хорошо не переносила боль, — но я уверена: я вытерплю её. Я зажмуриваюсь, но укуса не следует. Элрик… дрожит рядом со мной.

Он… что?

— Ты нужна мне, Syringa, пожалуйста, — стонет он, клыки нежно скользят по моей шее, вызывая мурашки.

Тогда я понимаю, что он делает.

Он просит разрешения.

— Да.

Мой рот приоткрывается, когда его клыки пронзают тонкую кожу на моей шее. Одна его рука, с когтями, бережно поддерживает мою голову, другая сжимает талию, удерживая меня рядом. Первые два глотка заставляют мою голову кружиться.

Позвоночник покалывает, когда он всхлипывает, прижимаясь ко мне, словно я — его единственная опора. Пока это покалывание в позвоночнике не взрывается. Жар разливается по моей коже, словно взрывная волна; всё внутри меня сжимается, прежде чем… разорваться.

Я вскрикиваю, не в силах сдержаться, когда прижимаюсь к нему, пульсируя. Волны лихорадочного наслаждения накатывают на меня, и я чувствую, как между бёдер становится невыносимо влажно. Той ночью в домике, когда он ласкал меня, я думала, что никогда снова не смогу испытать такое блаженство. Я ошибалась. Я… позорно возбуждена. Мне всё равно; Бог свидетель, мне всё равно. Мои ногти впиваются в его плоть, когда я прижимаюсь к нему, испытывая потребность, какой никогда раньше не знала. Он стонет, и, о Боже, одни эти звуки бросают меня за край, хотя я даже не подозревала, что там есть обрыв. Напряжение возвращается, а затем — взрыв. Я теряюсь в нём, мой разум отделяется от тела, пока он пьёт, насыщаясь мной.

Словно я — единственное, что может его удержать.

Мои пальцы слабы, когда они запутываются в его волосах, притягивая его глубже к моей шее, пока голова кружится. Напряжение накатывает в третий раз, но мир гаснет прямо перед тем, как наступает взрыв.

Когда я снова приоткрываю глаза, моя спина прижата к мягкому, роскошному постельному белью. Но именно прохладные, шершавые прикосновения к разгорячённой, воспалённой коже, нежное движение его языка вырывают из моего горла гортанный звук. Я тут же ощущаю потерю — его клыки исчезают, и мои дрожащие руки отчаянно пытаются притянуть его обратно. Вместо этого он осыпает меня лёгкими, как пёрышко, поцелуями, время от времени проводя языком по коже.

— Прошу, питайся. Пожалуйста. Ты мне нужен… нужен ещё, — мой голос — прерывистый стон; моё лоно промокло, я извиваюсь, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Он рычит, и этот звук посылает волны желания вглубь меня; соски напряжены и тверды под грязным ночным платьем.

— Я уже взял слишком много, любовь моя.

Любовь моя.

Да, да…

Я всхлипываю:

— Мне нужно… — замолкаю, не зная точно, о чём умоляю.

— Тебе нужно, чтобы тебя наполнили? Да? — шепчет он. — Скажи, где, и я дам тебе это.

Только тогда я замечаю их — его ленты, скользящие, ласкающие, обвивающие мою разгорячённую кожу.

— Я… мне нужно, чтобы ты был внутри меня… я чувствую пустоту, — слова срываются с губ вместе со всхлипом.

Элрик в мгновение ока оказывается сверху, прижимая меня к постели; его чернильные волосы касаются меня, когда он впивается в мои губы жадным поцелуем. Его язык бесконечно исследует мой рот, пока рука скользит вверх по моему боку — платье рвётся, обнажая грудь.

Моё имя срывается с его губ в виде судорожного выдоха, когда он проводит большим пальцем по напряжённому соску, заставляя меня вздрогнуть. Я никогда не знала, что можно чувствовать так, что тело может быть переполнено подобными ощущениями. Но везде, где он касается меня, я нахожу ещё больше… ещё больше наслаждения. Я хочу, чтобы он вонзил в меня зубы и заявил свои права.

— Моя, — рокочет он, дёргая пояс штанов, освобождая себя.

— Да. Твоя.

Слова просты, но я произношу их как клятву — такую, какую должна была дать много месяцев назад. Тогда они наполняли меня страхом. Сейчас? Я не могу отдаться ему достаточно быстро.

Я сразу ощущаю его потерю, когда он отстраняется. Мой рот открывается, чтобы запротестовать, но я вижу благоговение в его глазах, чистую и абсолютную преданность в их тёмной глубине. Я не знаю, что сделала, чтобы заслужить такой взгляд от существа вроде него, но слёзы наворачиваются на глаза, на миг разгоняя похоть.

Любовь.

Он любит меня.

В этот момент я осознаю это так ясно, что у меня перехватывает дыхание:

— Элрик…

— Ш-ш-ш, моя пара, я знаю. Как же я скучал по тебе.

Скучал по мне?

Его пара.

Его.

Слёзы катятся из моих глаз, когда он наклоняется, нежно целуя кончик моего носа, затем его губы скользят по моей щеке, язык ловит одну из слёз. Снова это желание — такое, какого я никогда прежде не испытывала, — охватывает меня, затуманивая разум своей силой.

Его ленты поднимаются к моей голове, приподнимая и наклоняя её, и впервые… я вижу его.

— Как бы мне ни хотелось вкусить тебя ещё, сейчас мне нужно быть внутри тебя. Я хочу, чтобы ты смотрела, хорошо?

— Да.

— Моя милая Молли.

От его похвалы, тепло разливается в моей груди, когда он проводит крупной головкой своего члена по моей влажной киске. Каждое движение всё глубже погружает меня в безумие, пока я не начинаю двигать бёдрами, пытаясь вобрать его в себя. Его член велик — настолько, что, если бы я была в здравом уме, испытала бы изрядную долю тревоги, пытаясь принять его.

Всхлип срывается с моих губ, когда он отпускает меня, опускаясь ниже. Оставляет поцелуи и лёгкие прикосновения языка на моём мягком животе, спускаясь всё ниже. Я вздрагиваю, когда его рот приближается, нежно касаясь языком пульсирующего сгустка нервов. Я едва чувствую, царапанье его клыком, прежде чем он цокает:

— Послушный маленький человечек.

Он проводит языком по крошечной капельке крови, затем прижимает палец к своему клыку, позволяя прозрачной жидкости стечь на мою киску. Я почти вскрикиваю от внезапного жара, но он быстро утихает; мои руки вцепляются в его волосы, притягивая его обратно к себе. Он поддаётся легко — и есть что-то невероятно… эротичное в том, чтобы видеть, как мужчина ползёт к тебе. Что-то, заставляющее мою киску пульсировать в предвкушении, пока он снова выравнивает головку, подстраивая себя с моим входом.

Нет боли — лишь глубокое, тягучее растяжение, когда он входит в меня медленно, мучительно осторожно.

— Смотри, как хорошо ты приспосабливаешься ко мне. Чёрт, Syringa, — рычит он.

Кажется, это конец его сдержанности. Моё тело оказывается в его власти, когда он теряет контроль.

Прерывистый вздох вырывается из моего горла, когда он резко врывается в меня. Глаза закатываются, грудь вздымается; расплавленная, раскрасневшаяся кожа соприкасается с его прохладной, твёрдой плотью, пока его ленты скользят вверх по моей груди, обхватывают мои вершины, их мягкие, заострённые кончики дёргают и дразнят. Они уступают место лишь рту Элрика, его языку, лёгкому уколу клыков, когда он погружает их в мою грудь — но не тянет, а просто… удерживает, контролирует меня, пока берёт моё тело, вознося меня к уровням наслаждения, о которых я даже не подозревала.

Он неудержим — нежный и одновременно яростный, заявляя на меня права, наполняя меня так глубоко, что мой разум рассыпается. Моя киска сжимается и пульсирует снова и снова, но в нём есть сдержанность. Мои глаза приоткрываются, и я вижу, как его ленты обвивают запястья, одна — шею, словно пытаясь удержать его.

— Я хочу этого, — умоляю я, мой голос, — прерывистый стон. — Всё, что ты не даёшь мне. Пожалуйста, Элрик, я твоя.

Его скованные руки сжимают мои бёдра, меняя угол наклона, из его горла вырывается новая череда диких звуков, когда он толкается в меня. Он толстый, но мы идеально подходим друг другу; его член ласкает каждый сантиметр моей нетронутой киски. Он выплёскивает своё отчаяние в мою кожу, его ленты из благоговейных превращаются в жадные, собственнические. Я не готова к смене позиции — всё происходит так быстро, комната переворачивается, и вот я уже сижу у него на коленях. Его ленты обвивают мои бёдра, поддерживая большую часть моего веса, пока я поднимаюсь и опускаюсь на его твёрдую длину. Его рука запутывается в моих волосах, снова наклоняя моё лицо вниз, чтобы я могла смотреть.

И вид божественен. Видеть свою раскрасневшуюся кожу, испещрённую царапинами от его когтей, достаточно, чтобы швырнуть меня за край, подняв так опасно высоко, что воздух становится разреженным.

— Ты моя, моё всё, — клянется он.

Рёв наполняет комнату, слёзы застилают глаза — всё внезапно становится слишком интенсивным, когда он двигается в такт волнам своего освобождения. Его ленты болезненно сжимаются, когда он достигает пика, но каждое прикосновение лишь усиливает моё наслаждение. В следующий момент они отпускают мою плоть — только его руки поддерживают меня, пока он остаётся глубоко внутри, прижимая мою голову к своей шее.

Я едва различаю его бормотание — обещания и клятвы вечной преданности — пока сдаюсь сну. Его нежные, обожающие пальцы медленно, едва касаясь, скользят по моей спине. Я даже не могу возмутиться, когда он касается тех мест, ощущая грубые выпуклости и шрамы, которые я поклялась скрывать.

Его голос — грубоватое, зловещее обещание:

— Больше никто не причинит тебе вреда. Никогда. Теперь, когда ты вернулась домой. Прости, любовь моя, прости, что не смог защитить тебя. Yurushi te kudasai, yurushi te kudasai (Прим. пер. Прошу тебя, прости меня), любовь моя.

Мне хочется плакать, хочется рассказать ему всё. Объяснить, пока он продолжает благоговейно исследовать мою израненную плоть, но я обессилела. В безопасности его объятий, как он и сказал. Сейчас я просто усну.