Грешный король

39. Лулу

Я только что поставила на плиту кастрюлю с водой, чтобы сварить пасту, достала из холодильника несколько кусков сыра, чтобы натереть их, и повернулась к острову, где сидит Роум и наблюдает за мной.

На нем только черные домашние штаны. Торс обнажен, и все его восхитительные татуировки выставлены напоказ, только для меня.

— Ты сделал это специально? — спрашиваю я, ставя терку на пластиковую разделочную доску.

— Что именно? — спрашивает он без тени эмоций на лице.

Я скольжу взглядом по его телу, рассматривая татуировки и мышцы, и прикусываю губу, потому что, черт возьми, он прекрасен. Когда снова смотрю ему в лицо, он улыбается мне.

— Ты сделал это специально, — со смехом подтверждаю я. — Не то чтобы я жаловалась.

Он упирается локтями в столешницу и подпирает подбородок руками.

— Ты надела мою рубашку, Светлячок. У меня не было выбора.

Я смотрю на черную рубашку на пуговицах, которую схватила из его шкафа, прежде чем спуститься вниз.

— У тебя таких еще сотня. Она удобная и пахнет тобой, — подношу воротник к носу и глубоко вдыхаю. — Я бы в ней жила.

— И я трахну тебя в ней перед сном.

Боже, то, как он произносит слово «трахаться», должно быть уголовно наказуемо.

От этого мне хочется просто лечь и раздвинуть перед ним ноги. Прямо сейчас я хочу обойти этот остров, забраться к нему на колени и позволить ему обнять меня.

Просто обнять.

Потому что нет ничего приятнее, чем быть в объятиях Роума, а после всего, через что я прошла сегодня вечером со Скарлетт и мэром, мне бы не помешали объятия.

Но сначала еда.

Я приподнимаю бровь и возвращаюсь к делу.

— Что ж, может, мне стоит почаще носить твою одежду.

Он ухмыляется, его взгляд скользит вниз, к моему декольте, которое отчетливо видно, потому что я не застегнула рубашку до конца.

— Пока всё это не закончилось тем, что ты перегнёшь меня через столешницу, у меня к тебе есть вопросы, — говорю я, и его взгляд снова поднимается к моему.

— Можешь спрашивать меня о чем угодно.

Я беру стакан с водой и делаю глоток, не сводя с него глаз.

— Ты загадочный. Немного сбивающий с толку.

— Почему?

— Ты крупный игрок в организованной преступности, — говорю я так просто, словно сообщаю, что он зарабатывает на жизнь продажей подержанных машин, — и, скорее всего, убиваешь людей, не задумываясь. По моему опыту, у таких, как ты, нет слабых мест.

— Ты что-то пытаешься сказать?

Я смеюсь и начинаю натирать сыр.

— Как ты стал владельцем клуба? Я вижу, что это не просто прикрытие для тебя. Не просто способ вести свои ганстерские дела.

— Гангстерские, — мурлычет он. — Мне нравится, как это звучит.

— Тебе это небезразлично, — продолжаю я. — Тебе небезразличны люди, которые там находятся. Я и раньше это чувствовала, но после того, что случилось сегодня со Скарлетт, это стало еще очевиднее.

Из его глаз уходит веселье, и мне хочется взять свои слова обратно. Но я хочу знать. Я влюбляюсь в него, и мне нужно понять, что им движет. Что делает его таким, какой он есть.

Я хочу знать все, а не только то, насколько он хорош в постели или как он меня оберегает.

— Если я отвечаю на вопросы, то и ты ответь, — говорит он.

— Справедливо. Я согласна. Начинай.

— Во-первых, ты единственный человек в этом мире, который может что-то от меня требовать. Я хочу, чтобы ты это понимала. Больше никто не указывает мне, что делать.

— Даже Карсон, Джулиан или Матео?

— Мы не отдаем друг другу приказов, — говорит он, качая головой.

— Ух ты, я могу прикасаться к тебе и командовать тобой.

Он моргает.

— Нет. Ты можешь требовать, Светлячок.

Я ухмыляюсь.

— Знаю, я просто шучу. Ладно, пожалуйста, расскажи.

Он вздыхает и смотрит, как я натираю сыр на терке.

— Моя мама была проституткой, — наконец говорит он, и я удивленно замираю. Не знаю, откуда у меня сложилось такое представление о Роуме, но, наверное, я думала, что его семья связана с организованной преступностью, как и моя. — Я не знаю, кто был мой отец. Скорее всего, какой-нибудь клиент. Она, наверное, либо не могла позволить себе контрацептивы, либо они просто не сработали.

Я продолжаю тереть, не желая, чтобы он замолчал. Его голос звучит ровно, без эмоций, и я вижу, что он не ищет жалости. Но по тому, как он сжимает кулаки, положив их на столешницу, я понимаю, что этот разговор дается ему нелегко.

— Значит, она была матерью-одиночкой, — говорю, потянувшись за еще одним куском сыра.

— Да. И у нее это хорошо получалось. Я ни в чем не нуждался. Не пойми меня неправильно, мы были пиздец как бедны. Я носил кучу поношенной одежды. Но я никогда не пропускал школу или обед, и я знал, что она любит меня. Нам было весело вместе. Она не была наркоманкой или алкоголичкой, но она была совсем молодой. Ей было всего пятнадцать, когда она родила меня. Она сбежала из дома, потому что ее отец был жестоким куском дерьма. Я никогда с ними не встречался.

— В любом случае, это не те люди, которых ты хотел бы видеть в своей жизни, — я оборачиваюсь, вижу, что вода закипела, высыпаю в нее макароны, перемешиваю и возвращаюсь к сыру.

— Нет. Я никогда толком не знал, чем мать зарабатывает на жизнь. Она работала в основном по ночам, а пока я спал, со мной оставалась соседка.

— То есть, насколько я понимаю, она могла работать где угодно по ночам.

— Именно.

Он кивает, и его плечи расслабляются, словно он только сейчас понял, что я не осуждаю его мать за ее выбор.

— Ты на нее похож? — спрашиваю я.

Он встает и подходит к журнальному столику в гостиной. Открывает ящик, достает фотографию в рамке и протягивает мне.

Женщина, которая улыбается мне с фотографии, прекрасна. И да, Роум очень на нее похож. Те же льдисто-голубые глаза и темные волосы. Оттенок кожи. Улыбка, которая зажигает мою душу.

— Она прекрасна, — тихо говорю я с улыбкой. — И ты определенно похож на нее.

Он кивает, смотрит на фотографию, целует ее — у меня разрываются яичники — и убирает ее.

— Ее убили, — говорит он холодным голосом, — когда мне было шестнадцать. Секс стал слишком грубым, и ее, блядь, задушили.

Я откладываю сыр и, схватившись за край столешницы, смотрю на него.

— Ее тело выбросили в мусорный контейнер, потому что боялись, что их поймают.

— Блять, — шепчу я, качая головой.

— Прошло три дня, прежде чем ее нашли за одним из отелей. Так что да, я забочусь о людях, которые на меня работают, и о членах клуба. Секс-работа не должна быть пугающей. Никто не должен беспокоиться о своей безопасности. Многие люди делают это по собственному выбору, а не потому, что обязаны, и я предоставил некоторым из них безопасное место для этого. Я не допускаю употребления наркотиков. Всех регулярно проверяют на наличие наркотических веществ и венерических заболеваний, а членов клуба тщательно отбирают. Я делаю много дерьмовых вещей, Элоиза. Я убиваю людей. Чёрт, я убил двоих только сегодня ночью. Я печатаю фальшивые деньги, торгую наркотиками и оружием, и, если не считать тебя, мне плевать на многое. Но в моём клубе никто не пострадает без того, чтобы я это не исправил.

Я сглатываю и подхожу к нему.

— Она заслуживала, чтобы о ней заботился такой человек, как ты. Мне жаль, что тогда у нее никого не было.

Нежно целую татуировку на его груди, изображающую его маму. Ты вырастила удивительного мужчину. Его резкий вдох — единственная реакция, и меня это полностью устраивает.

Возвращаясь к острову, я беру еще один кусок сыра.

— Что с тобой случилось после смерти мамы? Ты был еще совсем ребенком.

Он кивает.

— Выяснилось — точнее, это выяснили власти, — что у меня есть тётя. Сестра моей матери. Мама Люка.

Мои глаза расширяются от удивления.

— Люк — твой кузен?

Он снова кивает.

— Я переехал к ним. Люк на пару лет младше меня. Когда я сменил школу, познакомился с Джулианом и Матео, и мы почти всё время проводили вместе. Отец Джулиана был криминальным боссом, греком, и мы втроём начали на него работать. Люк потом подтянулся.

— Спасибо, что рассказал мне всё, — говорю я ему. — И мне жаль твою маму. Мне знакомо это чувство потери.

Он ерзает на стуле.

— А что случилось с твоей?

— Ты не знаешь? — удивленно хмурюсь.

— А должен?

Я усмехаюсь и иду мыть руки, собираясь с мыслями. Проверяю пасту — осталось еще несколько минут.

— Мой отец — кусок дерьма, — говорю, вытирая руки полотенцем. — Это не новость. Мне было около восьми. Я услышала, как он кричал на неё. Такое случалось часто. Кажется, они были на какой-то свадьбе или вечеринке, и он разозлился, потому что ему показалось, что один из капо на нее пялится.

Пожимаю плечами и достаю из холодильника масло и молоко.

— Может, тот капо и правда был настолько туп, кто его знает? Хотя сомневаюсь — большинство из них, похоже, боятся моего отца, но меня там не было.

— Ты была ребенком, — тихо добавляет Роум. Он скрестил руки на груди и выглядит чертовски злым.

— А я вообще когда-нибудь была ребёнком? — задаюсь вопросом, постукивая пальцем по губам. — Может, когда была совсем маленькой. В общем, когда он начинал одну из таких тирад, я обычно пряталась в своей комнате под одеялом. Но на этот раз мое чутье подсказывало, что случится что-то ужасное. Поэтому я прокралась по коридору к лестничной площадке, выходящей в гостиную, и сжалась в комок в углу, стараясь остаться незамеченной.

Я откашливаюсь и делаю еще один глоток воды.

— Дело в том, что моя мама была не такой, как твоя, — говорю, глядя ему в глаза. — Она была немногим лучше моего отца. То есть, она обнимала меня и никогда не била, но не была хорошим человеком. Я пару раз застала её за изменой с садовником.

Роум удивленно поднимает бровь.

— Она даже не пыталась скрываться. Может, хотела, чтобы её поймали. Может, понимала, что если это случится, отец убьёт их обоих, и видела в этом единственный выход из своей дерьмовой жизни.

— Может, тот капо и правда её разглядывал, — говорит он.

— Вероятно, — я выдыхаю и смотрю куда-то поверх его плеча, мысленно представляя, что произошло. — Но я почти уверена, что она думала, будто он всадит ей пулю в голову и дело с концом.

— Он так не поступил.

— Нет. — Я качаю головой и откидываю макароны на дуршлаг. Не дожидаясь, пока они остынут, перекладываю их в большую миску и начинаю добавлять сыр, чтобы он расплавился. — Он пытал ее. Это было отвратительно и больно. Ужасно.

— Пожалуйста, Сальваторе!

Он смеется и снова бьет ее битой, рассекая кожу на голове…

— А ты сидела и смотрела.

— Он знал, что я там. В какой-то момент он взглянул на меня и ухмыльнулся.

— Ублюдок.

Боже, его голос звучит жестко и пугающе. Если это последнее, что слышат его жертвы перед смертью, они могут умереть от страха ещё до того, как пуля попадёт в цель.

— Он распустил слух, что ее похитила другая семья и пытала. Даже выбросил её тело где-то в другом месте, и всё такое.

— Как так вышло, что ты прошла через все это и при этом стала самым милым и удивительным человеком на планете?

Я смеюсь и домешиваю остатки сыра.

— Мне кажется, ты предвзят.

— Это не так, — говорит он. — В своей жизни я повидал столько мерзавцев, что и не сосчитать. Ты хорошая, Элоиза. Добрая и нежная.

— Потому что всю свою жизнь я сталкивалась с полной противоположностью, и я никогда так не поступлю с другим человеком.

Я накладываю ужин для нас обоих, хотя уже почти утро, и протягиваю ему тарелку.

— Но, Роум, я могу быть безжалостной. Я способна на жестокость. Иногда я чувствую это внутри себя. Как сегодня. Надеюсь, что человек, причинивший боль Скарлетт, — один из тех двоих, кого ты сегодня убил, потому что он не заслуживает права дышать.

— Он уже не дышит, — подтверждает он, глядя на меня пронзительными голубыми глазами. — А теперь иди сюда, Светлячок.

Я обхожу остров, и он тянет меня к себе, ставит между своих ног и подносит вилку с едой к моему рту.

Я ем.

— Ммм. Это правда вкусно.

Запихнув немного себе в рот, он кивает.

— Превосходно.

— Лучше, чем из коробки?

Он смеется и целует меня в лоб.

— Намного лучше, чем из коробки.