Измена. На бис! (СИ)

Глава 16

Мои ноги стали ватными. Сердце от страха стучало где-то в пятках. Смелая Катя подошла к окну.

— Уходи, Арсений! Она с тобой не хочет разговаривать! — выкрикнула она в окно и быстро вернулась ко мне.

Наступила пауза. И потом — удар. Глухой, тяжёлый удар кулаком по двери парадной. Мне казалось, что весь дом вздрогнул.

— Ада! Ты слышишь меня?! — крик стал громче. — Я пришёл извиняться! Цветы принёс! Ты что, совсем спятила?! Открывай немедленно!

— Он не уйдёт, — выдохнула я.

Не прошло и минуты, как снизу, с улицы, донёсся звук — хруст, звон бьющегося стекла. Мы бросились к окну на кухне.

Внизу, в жёлтом круге света от фонаря, стоял он. Букет алых роз был раздавлен у его ног, лепестки, как капли крови, размазаны по асфальту. Мы точно не разобрались, что именно он разбил, но по осколкам и лужице на земле можно было догадаться: видимо, прихватил с собой бутылку вина в надежде на примирение. В руке Арсений держал телефон, судя по нескончаемому звонку моего аппарата — он пытался до меня дозвониться. Он смотрел вверх. Прямо на наше тёмное окно.

Его взгляд снизу пробивал стекло и темноту комнаты. Я отшатнулась от окна, спрятавшись в складках шторы.

Он не двигался. Свет фонаря отбрасывал на его лицо жёсткие тени, превращая знакомые черты в маску незнакомца.

На моём телефоне вспыхнул экран. В этот раз он уже не звонил, а прислал сообщение. Одно. Потом второе. Третье.

Я не стала смотреть. Знала, что там. То же самое, что и прежде: манипуляции, гнев, замаскированный под раскаяние. «Извини», «вернись», «давай поговорим». Слова, которые перестали что-либо значить.

Катя осторожно выглянула из-за угла дивана.

— Может, ментов вызвать? — прошептала Катя. — Пусть усмирят клоуна.

— А что они сделают? Приедут, скажут «успокойтесь, гражданин», и уедут. А завтра он будет здесь снова. Злее.

Внизу Арсений наконец пошевелился. Резким движением пнул раздавленные розы. Алые лепестки взметнулись в воздух и медленно опустились на грязный снег. Он посмотрел на окно последний раз. Долгим, тяжёлым взглядом, полным немого обещания: «Это не конец». Потом развернулся и зашагал прочь, растворившись в темноте между домами.

Только когда его фигуры не стало видно, я позволила себе сделать первый глубокий вдох.

— Всё, — сказала Катя тихо, но не в смысле «всё кончено», а в смысле «хватит, точка».

— Это только начало, — поправила я её, глядя на тёмное пятно на асфальте, где минуту назад стоял человек, которого я когда-то любила. — Он не отступит просто так. Для него я теперь не жена, а территория, которую нужно отвоевать.

На кухне зашипел забытый чайник. Быт напоминал о себе, требуя вернуться к нормальности, которой больше не существовало. Я стояла посреди своей гостиной и понимала: эти стены больше не защищают. Дверь с новым замком — не защищает. Закон — не защищает. Защищает только расстояние. Как хорошо, что у меня скоро гастроли. Надо сейчас полностью погрузиться в работу.

— Я пока поживу у тебя, — сказала она. — Всё равно с мужем развожусь, а снимать жильё пока не хочется. Так тебе будет не так страшно одной.

Её слова стали для меня настоящим спасательным кругом. Я искренне обрадовалась такому предложению. Взглянув на тёмное окно, за которым простирался безмолвный ночной город, я кивнула в ответ.

Наступило следующее утро. Я лежала на диване, укрытая пледом до подбородка, и пыталась понять, какая часть меня сейчас болит больше всего. Голова? Горло? Или, может, эта странная пустота под рёбрами, там, где раньше жила уверенность, что ты замужем за любимым мужчиной, а не за петлёй на своей шее?

Катя хлопотала на кухне. Я слышала шипение тостера, лязг чашек, запах свежего кофе.

Мой телефон лежал на журнальном столике экраном вниз. Я выключила звук, но не смогла заставить себя отключить его совсем.

Он звонил. Конечно, звонил. Ночью, на рассвете, сейчас. Сначала просто звонки, которые я сбрасывала одним движением пальца. Он, видимо, наивно полагал, что я «остыну», «одумаюсь» и возьму трубку. Я не брала.

Затем пошли сообщения. Сначала гневные, усыпанные матом:

«Ты вообще в себе? Соскочила с катушек?»

«Что за детский сад, блять? Давай поговорим как взрослые люди!»

«Ты меня в позу ставишь, Ада! Меня! Ты понимаешь?!»

Потом тон сменился. Стал жалобным, виновато-сопливым, пытающимся быть раскаянным:

«Адочка, прости. Я сорвался. Но ты же сама понимаешь, я переживаю! Люблю же!»

«Давай забудем эту ночь как страшный сон. Впусти меня, я всё объясню».

«Цветы новые купил. Твои любимые, белые розы. Давай начнём сначала».

Каждый новый текст заставлял меня чувствовать омерзение перед этой дешёвой театральностью. Перед этой уверенностью, что достаточно бросить пару ласковых слов, как собаке, и всё вернётся на круги своя. Он не понимал. Не хотел понимать. Что после всего того, что случилось, в нашей общей истории можно было ставить жирную точку.

В дверь постучали. Я вздрогнула. Катя выглянула из кухни, встретилась со мной взглядом, пошла открывать. Через секунду в гостиную осторожно вошла наша соседка снизу, баба Глаша. В руках у неё была тарелка с пышками.

— Девочки, я, может, не вовремя… — начала она, но её взгляд, полный неподдельного беспокойства, говорил сам за себя. Она слышала. Все слышали.

— Ничего страшного, Галина Петровна, проходите, — Катя взяла на себя роль хозяйки. — Кофе будете?

— Давай, но я ненадолго.

Баба Глаша поставила тарелку на стол, её пальцы, испещрённые венами, нервно перебирали край фартука. Она посмотрела прямо на меня.

— Адочка, милая… Я всё слышала, что вчера было. Под окнами-то.

Меня бросило в жар. Стыд, острый и жгучий, вспыхнул на щеках алым цветом. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— Муж твой, говоришь? — спросила она тихо.

— Бывший. Скоро будет бывшим.

Баба Глаша покачала головой, и в её мудрых, навыкате глазах читалось бездонное усталое понимание. Не первая. Не последняя.

— Знаю я таких, — вздохнула она. — Любят они, словно цепями. Больно любят. Ты смотри, девочка, не поддавайся. Слова у них сладкие, а за словами — кулаки да запоры на двери.

Она потрепала меня по плечу тёплой, шершавой ладонью.

— Пирожков поешь. Силы береги. А если что — стучаться буду, чтоб знала: не одна.

Мы провели некоторое время вместе, вспоминая прошедшие годы и рассказывая о своей жизни, после чего баба Глаша ушла.

В оставшиеся до моего выхода на работу дни Арсений не подавал признаков жизни. Ни звонка, ни сообщения. Куда он пропал? Меня это уже не волновало. Или я себя в этом убеждала.