Измена. На бис! (СИ)

Глава 34

От лица Глеба Сергеевича

Резко выныриваю из сна. Несколько секунд ощущаю полный провал в пространстве. Где я? Не больница — уже легче. Дома. Конечно, я дома.

Пробую сесть, не получается. Голова кружится, в груди давит. Прислоняюсь к подушкам, жду, пока отпустит. Врачи сказали: покой. А какой покой, когда в доме такое творится?

Слышу приглушённые голоса с кухни.

Воспоминания наваливаются тяжёлым одеялом.

Скорая. Фельдшеры. Лика, со своими новостями. Ада, влетевшая в дом белая, как снег за окном.

Снег. Всё ещё идёт.

Поворачиваю голову — рядом никого. Только одеяло смято. Кто-то сидел тут, пока я спал. Наверное, Ада. Моя девочка. Моя сильная, красивая, разбитая девочка.

Что я с тобой сделал, дочка?

Мысль приходит неожиданно и бьёт под дых. Я же сам. Я сам говорил ей: «Не разводись. Все мужики изменяют. Это не повод рушить семью». Я сам защищал этого ублюдка, когда она приходила ко мне с глазами, полными слёз.

— Пап, мне звонит его любовница, — сказала она тогда.

А я ответил: «Успокойся. Он тебя любит. Это просто ошибка».

Господи, каким же идиотом надо быть?

И ведь я не просто так это говорил. Я сам вырос в доме, где терпели всё. Помню, как отец разбил маме губу просто потому, что ужин не понравился. Мне было семь. Я стоял в дверях и смотрел, как она поднимается с пола, вытирает кровь и идёт на кухню. А наутро она вышла с улыбкой, накрасила губы помадой и сказала: «Не смотри, папа просто устал на работе». И ничего. Жили дальше. Я вырос и думал, что так и надо. Что семья — это стиснуть зубы. Что если бьёт — значит, за дело. Что женщина должна быть мудрой и прощать. Чёрт бы побрал эту «мудрость».

Голоса на кухне становятся чуть громче.

Ада и Лика.

Говорят о чём-то, но слов не разобрать. Только интонации — Ада злая, Лика то ли плачет, то ли оправдывается.

Что они там обсуждают? Неужели она ей тоже сказала?

Лика. Смотрю на дверь, за которой она сейчас, и внутри всё переворачивается. Злость. Самое яркое, что я ощущаю. Душит так, что дышать тяжело. Как она могла? В моём доме. С моим зятем. Пока моя дочь была на гастролях. А следом — такая дикая боль, что хоть вой. Столько лет вместе. Столько лет я думал, что мы — семья. Что она — моя опора. Что старость будет тихой и тёплой. А теперь... теперь на неё смотреть не могу. И не знаю, смогу ли когда-нибудь.

Слышу шаги. Кто-то идёт ко мне. Закрываю глаза, притворяюсь спящим. Не готов к разговору. Не готов смотреть ей в глаза.

Ада садится рядом. Берёт мою руку. Сидит молча.

Чувствую, что она плачет. По тому, как вздрагивает её рука. По тому, как она пытается дышать ровно и не может.

— Я не сплю, — говорю негромко.

Она вздрагивает.

— Пап… я думала, ты…

— Знаю. — Открываю глаза. — Ты плачешь?

— Всё нормально.

— Врёшь. — Сжимаю её пальцы. — Я же отец. Всегда чувствую.

— Лика там… на кухне…

— Знаю.

— Она же сказала тебе? — Ада напрягается. — Про… про беременность?

— Да.

Она замирает. Смотрит на меня с ужасом.

— Пап, тебе нельзя волноваться. Врачи сказали…

— Врачи много чего говорят. — Перебиваю. — Я сам решу, что мне можно, а что нет. Ты лучше скажи — ты как?

— Я? — Она усмехается горько. — Я отлично, пап. Просто муж трахался с моей мачехой. Просто она теперь носит от него ребёнка. Просто у меня через неделю суд. Всё замечательно.

— Ада…

— Нет, правда. — Она вытирает слёзы. — Я справлюсь.

— Ты всегда так говоришь. — Смотрю на неё. — С детства. «Я сама, пап, я справлюсь».

Она молчит. Смотрит в окно. Я смотрю на неё и понимаю: сейчас или никогда.

— Ада, — начинаю тихо. — Я должен тебе кое-что сказать. Про нас с тобой.

— Что? — Она поворачивается. В глазах настороженность.

— Ты знаешь, почему я так упорно защищал Арсения? Почему говорил тебе терпеть, не разводиться, прощать?

— Почему?

— Потому что я боялся.

— Чего?

— За тебя. — Смотрю ей в глаза. — Я боялся, что ты останешься одна. По-настоящему одна. Как я.

Она замирает.

— Я знаю, каково это — приходить в пустой дом. Когда мама умерла, я думал, что не выживу. Каждое утро просыпаться и понимать, что рядом никого. Что не с кем словом перемолвиться. Что ты один в целом мире.

— Пап…

— Я не хотел для тебя такой жизни. — Голос садится. — Думал: ну изменяет, ну гуляет, но он есть. Он рядом. Вы вместе. А если уйдёшь — что останется? Пустота.

— Лучше с козлом, чем одной?

— Я не знал, что лучше. — Честно говорю. — В моё время так не рассуждали. Я другого не видел, понимаешь? Мой отец мать бил — и ничего, жили. Соседка тётя Зина мужа пьяного каждый вечер поднимала с крыльца и терпела. Нам с детства вдалбливали: семья — это крест, который надо нести. А если несёшь — значит, всё правильно делаешь. Я думал, что учу тебя жить правильно. А учил терпеть ад.

— А мама? Она бы терпела?

— Не знаю. — Перевожу взгляд. — Она была другая. Один раз, помню, я накричал на неё из-за какой-то ерунды. Она посмотрела на меня, собрала вещи и ушла к подруге на три дня. Я тогда чуть с ума не сошёл. А она вернулась и сказала: «Ещё раз повысишь голос — уйду насовсем». И я боялся. Потому что знал — не шутит.

Она молчит так долго, что я успеваю прокрутить в голове всю свою жизнь и понять, сколько раз ошибался.

— Ты поэтому меня не поддержал? — голос тихий, но в нём столько боли. — Когда я первый раз пришла и сказала про любовницу?

— Я думал, что спасаю тебя. — Перевожу взгляд на неё. — Глупо, да? Вместо того чтобы спасти, я толкал тебя обратно в ад.

— Глупо, — кивает она. — Очень глупо.

— Прости, дочка. Я был слеп. Думал, что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Думал, что любой мужик — это лучше, чем никакого. А теперь смотрю на тебя, на синяки твои, на глаза пустые — и понимаю: я ошибался. Одиночество — это не самое страшное.

— А что самое страшное?

— Быть с тем, кто тебя убивает. Каждый день по чуть-чуть.

Она смотрит на меня. В глазах — слёзы.

— Я столько раз хотела от тебя это услышать, — шепчет. — Что ты на моей стороне. Что ты не будешь уговаривать терпеть.

— Я на твоей стороне, Ада. Всегда был. Просто не умел показать.

Она наклоняется, обнимает меня. Крепко, как в детстве.

— Папка ты мой старый дурак, — шепчет в плечо.

— Дурак, — соглашаюсь.

Мы сидим так несколько минут. За окном снег. Где-то на кухне плачет Лика.

— Что будешь делать с ней? — спрашивает Ада, кивая в сторону кухни.

— Не знаю. — Пожимаю плечами. — Развод, наверное. Не могу я после этого.

— А если ребёнок твой?

— Всё равно. — Говорю твёрдо. — Она спала с ним. Знала, что он твой муж. Предала тебя. Предала меня. Этого не исправить.

— Пап…

— Я не знаю, чей это ребёнок. — Смотрю в потолок. — Может, мой. Может, его. Может, ещё чей-то. Но это уже неважно. Важно, что я не могу на неё смотреть. И даже не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Может, и нет. Может, так и умру с этой обидой.

Ада сжимает мою руку.

— Мы прорвёмся, пап, — говорит. — Вместе.

— Ты иди. — Киваю на дверь. — Посиди с ней. Она там одна.

— Ты уверен?

— Иди. Я посплю.

Она встаёт, целует меня в лоб. Уходит.

Я остаюсь один. Смотрю в потолок. Думаю о том, как странно устроена жизнь. Боялся для дочери одиночества — а она оказалась сильнее, чем я думал. Сильнее, чем я сам.

Дай Бог, чтобы у неё всё получилось. Дай Бог.