Измена. На бис! (СИ)

Глава 9

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на пустую половину кровати. Простыня на стороне Арсения была идеально заправлена, подушка нетронута. Он сдержал свою угрозу и провёл эту ночь в гостиной.

Я собиралась на репетицию, чувствуя себя разбитой куклой. В голове гудело от бессонницы и противоречий. В голове предательски звучали его слова: «Если бы я захотел… ты бы никогда не узнала».

Когда я заправляла кровать, то увидела на его тумбочке простой белый конверт. Внутри было послание от Арсения. Когда он успел его положить, не знаю, мне казалось, что я совсем не спала.

«Ада.

Прости за вчерашний вечер. Был неправ, перегнул палку. Не оправдываю свою агрессию ни усталостью, ни стрессом. Вёл себя как последний мудак, сорвался на тебе, а ты меньше всего заслужила подобное обращение. Прошу у тебя прощения. Искренне.

После твоего выступления сегодня жду тебя у главного входа. Забронировал столик в «Метрополе». Пригласил Глеба Сергеевича и Лику. Давно не виделись, пообедаем семьёй.

Люблю. Твой Арсений».

«Вёл себя как последний мудак». Он никогда так о себе не говорил. «Перегнул палку» — интересно, это о чём он? О том, что орал на меня матом? Или о том, что схватил за плечи? Ужин. Семья. Какое-то показательное мероприятие получается. Но уставшая от этой ругани часть меня цеплялась за эту записку. Может, правда? Может, он одумался, и это его способ загладить вину?

Мысль о том, что увижу отца и Лику, вызывала радость. После смерти мамы двенадцать лет назад папа буквально растворился в своём горе. Рак груди унёс маму за два мучительных года. Она была пианисткой, её музыка наполняла наш дом даже тогда, когда болезнь уже сковала её тело. Аккомпанировала студентам до последнего, пока пальцы слушались. А потом её не стало, и в папе словно погас свет.

Инфаркт, случившийся у него через полгода, был закономерным продолжением горя. Он просто перестал любить жизнь. И тогда появилась Лилия. Медсестра с красивущими светло-серыми глазами и огненным водопадом прямых рыжих волос. Лика, так мы её называем в кругу семьи, не была охотницей за папиными деньгами, как могли бы подумать некоторые. Скорее ангел-хранитель в белом халате, который не дал папе сломаться окончательно. Да, ей было чуть за тридцать, когда они поженились, а папе — под шестьдесят. Но я видела, как она вытащила его из пропасти. Видела, как её худощавые, сильные руки умело готовили ему диетические блюда, как она терпеливо слушала его бесконечные воспоминания о маме, не ревнуя к призраку.

Я приняла её. Не сразу, но приняла. Она не пыталась заменить мать. Лика стала… старшей подругой. Той, с которой можно было обсудить не только папино давление, но и новую тушь для ресниц или сложности в театре. Она была умна, иронична и обладала той житейской мудростью, которой мне так не хватало. За пять лет их брака мы с Ликой действительно стали близки. Она любила отца, а он расцвёл рядом с ней, снова научился шутить и интересоваться жизнью.

И теперь Арсений приглашает всех в ресторан. Слова, которые могли согреть, если бы не осадок недоверия внутри.

Репетиция прошла на удивление собранно. Мысли о вечере, о том, что после всего этого кошмара может наступить затишье, даже маленькая надежда на примирение, придавали сил. Я летала по залу, забывая обо всём. Мария Витальевна, наш худрук, даже кивнула мне одобрительно: «Наконец-то в форме, Соколова!»

Вечером, уже в гримёрке, нанося последние штрихи грима перед началом выступления, я получила сообщение от Лики:

«Адочка, мы уже в пути, будем у тебя на спектакле! Арсений такой внимательный, купил нам билеты. Мы так за вас рады! Лови сегодня вдохновение! Целую. Твоя Лика».

Смайлик с сердечком в конце. Я улыбнулась. Всё будет хорошо. Арсений одумался. Мы соберёмся за одним столом. Я буду в кругу людей, которые меня действительно любят. И всё уладится.

Выход на сцену был триумфальным. Я парила, забыв о подозрениях, звонках и серёжках. Я танцевала для всех зрителей и для мамы, где бы она ни была.

Занавес опустился под гром оваций. Я, задыхаясь от счастья и усталости, видела отца в партере, сияющего от гордости, и аплодирующую изо всех сил Лику. Арсения рядом с ними не было.

Но он обещал встретить у выхода. Я вышла из театра, щурясь от яркого зимнего солнца. Арсений стоял, прислонившись к чёрному «Мерседесу», в идеально сидящем тёмном пальто. А в руках у него был букет — целая охапка белых пионов. Мои любимые цветы.

Увидев меня, он выпрямился и сделал несколько шагов навстречу.

— Ада, говорят, ты была божественна сегодня.

Он протянул цветы. Аромат пионов ударил в нос, сладкий и пьянящий, перебивая запах городской зимней грязи.

— Прости за вчерашнее. Я был ослом. Больше этого не повторится.

Я взяла букет машинально. Мои пальцы утонули в шелковистых лепестках. Это был такой разительный контраст с его вчерашней жестокостью, что голова пошла кругом. Это игра. Должна быть игра. Но почему-то сердце верило.

— Спасибо, — пробормотала я. — Папа с Ликой?

— Уже в машине, ждут нас, — он мягко взял меня под локоть, его прикосновение было твёрдым и тёплым. — Поехали. Всё готово.

В салоне отец сиял, а Лика, одетая в изумрудное платье, которое очень гармонировало с её рыжими волосами, улыбалась. Но её улыбка была какой-то ненастоящей, а взгляд слишком часто скользил по Арсению, будто проверяя его реакцию на каждое моё слово.

«Метрополь» встретил нас тишиной приватного столика и дорогим вином. Арсений был безупречен: галантный, внимательный, его прикосновения ко мне были лёгкими и нежными. Он разливал вино, заказал моего любимого Камчатского краба, ловил взгляды. Он хотел, чтобы примирение прошло идеально. И я, как дура, почти начала в это верить.

Вино лилось рекой. Отец разгорячился, вспоминал старые истории. Арсений поддакивал и смеялся. А Лика… пила. Больше и быстрее всех. Её щёки покрылись нездоровым румянцем, а серые глаза стали слишком блестящими.

— Арсений, ты просто волшебник! — вдруг громко сказала она, когда он снова наполнил мой бокал водой. — Так умело всё устроил. И цветы, и ресторан… Прямо как в кино. Ты всегда так умел очаровывать?

В её тоне была странная нота горькой иронии, будто только она знала что-то скрытое от всех.

— Лилия, ты, кажется, перебрала с хересом, — мягко, но с лёгким предупреждением в голосе сказал отец.

— Что ты, Глеб, я в полном порядке! — она махнула рукой и неосторожно толкнула свой бокал. Он бы упал, если бы Арсений не подхватил его. Их пальцы встретились на мгновение. Лика резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Ой, простите! Какая я неуклюжая…

Арсений поставил бокал, его лицо оставалось невозмутимым, но уголок глаза дёрнулся.

— Ничего страшного. Тебе, может, стоит выпить воды?

— Нет-нет, всё хорошо, — она налила себе ещё вина, рука дрожала. Её взгляд упал на меня, на мой нетронутый десерт. — Адочка, ты что не ешь? Тебе не нравится? Арсений так старался выбирать…

В её словах не было заботы. Было какое-то нервное, навязчивое участие. Будто она хотела быть в центре этой сцены.

— Мне всё нравится, Лика, спасибо.

— Ну и отлично! — она звонко хлопнула в ладоши. — Тогда давайте выпьем! За нашу прекрасную Аду! За её терпение! — она подняла бокал и выпила залпом. Потом её лицо на мгновение исказила гримаса. То ли от крепкого вина, то ли от чего-то другого.

Арсений молча наблюдал за ней. В его взгляде читалось раздражение. Будто его идеально отрепетированный вечер портила какая-то непредвиденная помеха.

Дальше стало только хуже. Лика говорила всё громче, смеялась невпопад, перебивала. Она пыталась шутить, но её шутки были плоскими и слегка язвительными, особенно в адрес Арсения. То про слишком дорогой ресторан, то про то, что «такие мужья нынче на вес золота». Отец смущённо пытался её осадить, но она его не слышала.

— Знаешь, Ада, — вдруг сказала она, наклонившись ко мне через стол, и от неё пахло вином и дорогими духами с горьковатым шлейфом. — Тебе так повезло. У тебя есть всё. И карьера, и такой… заботливый муж. Некоторые могут только мечтать о таком.