Измена. На бис! (СИ)

Глава 25

К двум часам я явилась в офис юриста. Не стала наряжаться. Зачем? Для чего? Чтобы притворяться, что всё в порядке? Нет уж. На мне были тёмные джинсы и мягкий тёплый свитер, волосы затянуты в тугой хвост. Из косметики нанесла только консилер, пытаясь скрыть следы бессонницы. Получилось так себе, если честно.

Интерьер напоминал космический корабль из какого-то фантастического фильма. Обтекаемые, будто невесомые формы, потолки, уходящие вверх, глянцевый пол, отзеркаливающий моё собственное искажённое изображение. Здесь царила полная стерильность. Полный минимализм. Полное отсутствие души. Такие места я не любила, в них мне всегда становилось холодно и одиноко.

Навстречу из-за стола, похожего на чёрную льдину, поднялся сам Николай Сергеевич, попросивший называть его Колей. И да, Катя не соврала — красавец. Такие обычно снимаются в рекламе часов или дорогих автомобилей. Высокий, собранный, в идеально сидящем костюме цвета мокрого асфальта. Его лицо было не просто симметричным, оно было безупречным, как у манекена: чёткая линия скул, прямой нос, аккуратные губы. Он не улыбнулся, лишь слегка кивнул, и этот кивок означал: «Садитесь. Начинаем».

Я не стала тратить силы на долгий пересказ. Коля продиктовал номер, я нашла его в мессенджере, пролистала галерею до вчерашней даты и переслала ему файлы. Он смотрел на экран планшета, не приходил в ужас, даже не моргнул. Ничего не изменилось в его лице. Конечно, конец моей жизни был для него просто рабочим случаем. Единственное движение, которое он совершал — его пальцы, методично отстукивающие ритм по стеклу стола. Тик-тик-тик. Как будто он заводил механизм моего развода.

— Материал отличный, — произнёс он наконец, прозвучало цинично. — Связь с членом семьи. Для суда — мёд. Но ещё предстоит много работы. Вы в браке. Имущество совместное. Брачный контракт есть?

Я помотала головой, чувствуя, как глупо это выглядит. Арсений смеялся: «Контракты — для тех, кто не верит в любовь». Ну что ж, посмотрим, во что он верит теперь.

— Жаль, — Коля откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. — Значит, по закону всё пополам. Его машина, квартира — пополам. Счета — пополам. Благодаря этим фотографиям мы можем претендовать только на компенсацию морального вреда. И всё.

Господи. Да мне от него ничего не было нужно. Ни его денег, ни его машин. Хочу, чтобы он исчез — вот и всё. Чтоб не видеть и близко его на горизонте.

— Но, — он сделал эффектную паузу, — на этой истории можно сыграть. Судьи — живые люди. Им тоже противны подлецы. Если ваш отец даст показания… что у него на этой почве возобновились проблемы с сердцем… Пропорции могут серьёзно сместиться. В вашу пользу.

Я зажмурилась. Превращать папино горе в судебный козырь? Выставлять его разбитое сердце напоказ? Нет. Я не могу.

— Не хочу втягивать отца.

Коля усмехнулся:

— Ариадна. Ваш отец уже втянут. По самое горло. Мы не используем его. Мы даём ему шанс сказать свою правду. И помочь вам. Иначе выхлопа от этого дела не будет никакого, кроме разбитых семей. Дайте отцу вам помочь. Выбирайте.

Выбора, конечно, не было. Я механически протянула руку, взяла дорогую ручку. Подписала бумаги о начале бракоразводного процесса, которые он бесшумно пододвинул мне.

— Сегодня же свяжусь с Арсением Валерьевичем Соколовым, — сказал Коля, глядя куда-то в точку над моим правым ухом. — Будьте готовы. Он будет возражать. Будут крики, угрозы, потом — мольбы и клятвы. Ваша задача — не реагировать. Вы его не слышите. Все коммуникации происходят только через меня. Ясно?

— Ясно, — ответила я, вставая.

— Тогда идите. И готовьтесь. Вам понадобятся все силы, которые у вас есть. И те, которых уже нет.

***

Папа ждал меня в кафе при одной из хороших гостиниц. Тихое местечко с низкими кожаными креслами, приглушённой джазовой музыкой и запахом свежемолотого кофе. Он сидел в углу у окна, за столиком с тяжёлой мраморной столешницей, и смотрел на заснеженную улицу. Увидев меня в окне, он радостно помахал мне, его лицо озарила мягкая, добрая улыбка. Но она исчезла, стёрлась, как только я подошла ближе. Он с самого моего детства мог улавливать моё настроение по движениям.

— Садись, солнышко, — он кивнул на кресло напротив. — Заказал тебе капучино. С корицей, как ты любишь.

Я машинально сбросила пальто на спинку кресла и опустилась в него, чувствуя, как подкашиваются ноги. Обвила ладонями толстую фарфоровую чашку. С чего начать? С какого слова?

— Пап, — голос звучал чужим, натянутым. — Мне нужно… тебе кое-что сказать. Только обещай, что не будешь сразу…

— Говори, Ада, — перебил он мягко. — Я слушаю.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох. Вот оно. Точка невозврата.

— Арсений… и Лика. Они… любовники. Я… я видела. — Слова вырывались клочьями, рвано. Всё, что я говорила, было по своей сути безобразно.

Он не шелохнулся. Только его пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались.

— Адочка, — его голос прозвучал устало, как у человека, который в сотый раз слышит детскую страшилку. — Ты себя накрутила. После истории с той балериной… Сеня тебя любит. И я очень хочу верить, что Лика любит меня. Ревность — плохая подруга.

Он говорил так убедительно, так по-отцовски разумно, что на секунду я и сама усомнилась. А вдруг? Вдруг это галлюцинация на нервной почве? Но в моей сумке лежало безжалостное, неопровержимое доказательство.

— Это не ревность, пап. Это правда.

— Ада, хватит. Не заставляй меня в это верить. Или что, у тебя есть доказательства?

Моя рука потянулась к сумке. Сейчас. Сейчас его мир рухнет, так же как вчера рухнул мой.

Я наконец выудила телефон. Пальцы не слушались, я едва могла попасть по иконке галереи.

— Вот. Смотри, — я почти швырнула смартфон на мрамор стола. Он со скользящим звуком остановился перед её чашкой.

Папа помедлил. Потом нехотя, будто против собственной воли, взял телефон. Поднёс поближе к глазам.

И тут наступил конец света.

Я видела, как его взгляд, сначала рассеянный, скользнул по экрану и остановился. Как зрачки резко сузились от шока, а потом расширились, вбирая в себя весь этот кошмар. Цвет сходил с его лица медленно, будто кто-то вытягивал из него жизнь по капле. Со лба, со щёк, с губ. Его рука, держащая телефон, слегка задрожала.

Он отодвинул телефон. Резким движением, как будто это было самое мерзкое, что он держал в своей жизни. Потом опустил взгляд на свои собственные, скрюченные артритом пальцы, сложенные перед собой на столе. Он смотрел на них, словно видел впервые.

— Папочка… прости, — прошептала я. — Прости, что я… что мне пришлось…

Он поднял на меня глаза. И в них не было ни гнева, ни отчаяния. Там была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой утонуло всё, что составляло его мир.

— Лика… И Арсений…

Мы сидели, раздавленные тишиной. Её разрывали только тихий свист джаз-флейты из колонок и смех какой-то пары у стойки бара. Их счастье было таким чужим, таким непозволительным сейчас.

Он снова посмотрел в окно, на падающий снег.

— Я… я знал, — сказал он практически без звука, так что я не сразу поняла, не почудилось ли мне.

В ушах зазвенело. Сердце упало куда-то в бездну.

— Что?.. — вырвалось у меня.