Измена. На бис! (СИ)

Глава 44

Первое, что я чувствую — боль. В голове проносится одна мысль: «Всё. Конец».

В глазах темнота и звон в ушах. Потом он сменяется шумом — голоса, крики, топот. А затем взрыв где-то в ноге, отдаёт в спину, в голову, в каждую клетку тела. Я не могу сдержать стон.

Голоса. Много голосов. Кто-то кричит, кто-то зовёт по имени. Я пытаюсь открыть глаза, но веки тяжёлые, словно свинцовые. Сквозь ресницы пробивается яркий, слепящий свет, от которого хочется зажмуриться снова.

— Ада! Ада, ты слышишь меня?

Голос Маши. Она где-то рядом, её рука гладит меня по плечу, осторожно, боясь сделать больно.

— Слышу, — шепчу я, и собственный голос кажется чужим, далёким.

— Не двигайся, скорая уже едет! Сейчас врачи приедут, только лежи смирно.

Я пытаюсь понять, что со мной. Тело будто не моё. Где-то в ноге пульсирует тупая боль, но она словно не здесь, не со мной, а где-то на периферии сознания. Надо мной, на краю сцены, собираются люди. Я вижу их силуэты на фоне софитов. Тёмные, встревоженные фигуры, которые машут руками, кричат, суетятся.

И одна фигура стоит чуть поодаль, скрестив руки на груди. Я не вижу лица, но знаю, кто это. Милана. Она не бежит помогать, не охает, не зовёт врачей. Просто стоит и смотрит вниз. Но сейчас мне всё равно. Слишком больно, слишком много всего, чтобы думать о ней.

Чьи-то руки подхватывают меня, перекладывают на носилки. Я вскрикиваю, когда боль в ноге становится нестерпимой, и кто-то говорит: «Потерпите, сейчас легче станет». В лицо светят фонариком, задают вопросы: «Как вас зовут? Где болит? Что случилось?», на которые я отвечаю невпопад, потому что мысли путаются, не могу собрать их в кучу. В голове каша.

Носилки поднимают. Я вижу над собой чужие лица, а потом одно становится знакомым. Коля прорывается сквозь толпу, расталкивая зевак, лицо бледное, сосредоточенное. Видимо, успел обежать через служебный вход, пока скорая подъезжала. Он подходит к носилкам, берёт меня за руку.

— Я с ней, — говорит он врачам твёрдо. — Я её друг, я поеду с ней.

Врач кидает быстрый взгляд, пожимает плечами — мол, ваше дело. Меня загружают в машину, Коля запрыгивает следом, садится рядом, не отпуская мою руку.

— Ничего, — говорит он спокойно. — Сейчас доедем, там разберутся. Главное, что жива. Ногу сломала — это не смертельно.

Я перевожу взгляд на него и почему-то верю. С ним и правда не страшно.

Врачи переговариваются, возятся с капельницей, на секунду отворачиваются. Коля наклоняется ближе, почти касаясь губами моего уха.

— Ада, — шепчет он. — Только не умирай, слышишь?

Он прижимается губами к моей руке, к костяшкам. Целует каждый палец.

Сирена, тряска, боль, которая то накатывает, то отступает. Коля всё время рядом, иногда что-то говорит, но я не разбираю слов. Просто слышу его голос и чувствую его руку в своей.

Через мгновение сознание гаснет.

Сознание возвращается рывком.

Белая палата, белый потолок, белый свет, лампа дневного света гудит где-то над головой. Левая нога зафиксирована, приподнята, в гипсе. Голова тяжёлая, словно после долгого сна, но мысли уже проясняются.

Коля сидит на стуле у окна, откинувшись на спинку, закрыв глаза. Видно, что устал. Под глазами тени, рубашка мятая, волосы взлохмачены. Но когда я чуть шевелюсь, он сразу открывает глаза и оказывается рядом.

— Очнулась? — спрашивает он, подавая стакан с водой. — Как себя чувствуешь?

— Нормально, — отвечаю, хотя голос хриплый. — Голова только тяжёлая. И нога…

— Нога у тебя сломана, — говорит Коля буднично. — Со сцены в оркестровую яму упала, забыла уже? Хорошо хоть жива осталась, могло быть хуже.

Я гляжу на свою ногу, на гипс, на всю эту конструкцию.

— Врач приходил?

— Был. Сказал, что операция прошла успешно, всё сделали как надо. Скоро зайдёт, подробнее расскажет. — Коля садится на край кровати. — Ты как себя вообще чувствуешь? Голова не кружится?

— Немного. А ты давно здесь?

— С ночи. — Он усмехается. — Уже день на дворе. Проспала ты знатно.

— А спектакль?

— Отменили, конечно. Катя звонила раз сто, — говорит Коля. — Я ей написал, как только тебя в скорую грузили. Она обещала приехать, как только освободится. Ещё Костя звонил, Мария Витальевна. Все переживают.

Я киваю. Почему-то думать о театре сейчас не хочется. И о Милане тоже. Пусть всё это подождёт.

— Коля, — говорю я. — Тебе надо отдохнуть. А то на зомби похож.

— На зомби? — он улыбается. — Комплимент, конечно. Но я ещё посижу. Потом, когда Катя придёт.

— Упрямый.

— Есть немного.

Осматриваюсь. Палата как палата — белые стены, казённая мебель, запах хлорки и лекарств. Тумбочка у кровати старая, деревянная, с облупившейся краской. На ней графин с водой и стакан. На подоконнике, на фоне мутного окна, стоит цветок в горшке. Герань. Ярко-розовая, ухоженная, не вписывается в этот белый стерильный мир.

В дверь стучат. Входит женщина в белом халате, полноватая, с добрым лицом и короткой стрижкой. Медсестра. Проверяет капельницу, поправляет подушку, измеряет давление.

— Как себя чувствуете? — спрашивает она.

— Нормально.

— Скоро врач подойдёт, он вам всё расскажет. А пока отдыхайте.

Она уходит. Я смотрю на Колю.

— А вдруг там всё плохо?

— Не думай об этом. — Он качает головой. — Врач придёт — узнаешь. А гадать смысла нет.

Снова стук в дверь, и на пороге появляется Катя. Красная, запыхавшаяся, в руках держит огромный пакет.

— Ада! — она бросается ко мне, обнимает, чуть не плачет. — Господи, я как узнала, чуть с ума не сошла! Как ты?

— Жива, как видишь.

— А нога?

— Сломала, — отвечаю я спокойно. — Врач скажет подробнее.

Катя садится на стул, который Коля ей уступает, и начинает выкладывать содержимое пакета на тумбочку. Сок, фрукты, печенье, какие-то журналы.

— Ты зачем столько притащила? — удивляюсь я.

— А вдруг ты голодная? А вдруг тебе скучно? — Катя машет рукой. — Коля, иди поешь. Я тут посижу.

Коля смотрит на меня вопросительно. Я киваю.

— Иди. Правда. Я в хороших руках.

Он качает головой, усмехается, но не уходит. Просто отходит к окну, садится на подоконник и утыкается в телефон — мол, я тут, но вас не слышу.

Катя берёт мою руку в свои, смотрит внимательно.

— Рассказывай, — говорит она.

— А что рассказывать? Упала. Ногу сломала. Теперь вот лежу.

— В этом может быть задействована эта сучка — Милана?

— Я не знаю. — Пожимаю плечами. — Но сейчас не до неё. Пусть пока живёт.

Катя хочет что-то сказать, но в этот момент дверь открывается, и входит врач. Высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной сединой на висках и усталым, но внимательным взглядом. На нём очки в тонкой металлической оправе, через которые он смотрит на мир с лёгким прищуром. Белый халат сидит на нём идеально, нагрудный карман заполнен разноцветными ручками и маленьким фонариком. В руках он держит папку с документами, и когда он входит, в палате сразу становится как-то… серьёзнее, что ли.

— Здравствуйте, — говорит он, кивая Кате и подходя к моей кровати. — Я Сергей Иванович, заведующий отделением. Как самочувствие?

— Нормально, — отвечаю я.

Он встаёт рядом с изголовьем кровати и открывает папку.

— Операция прошла успешно. Перелом был сложный, со смещением, кости голеностопа раздроблены, связки порваны. Мы собрали всё, что могли, поставили пластины, зафиксировали. Восстановление будет долгим.

— Я смогу ходить? — спрашиваю я.

— Ходить — да. Обязательно. Но… — он делает паузу, внимательно глядя на меня, — профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда. Нога не выдержит таких нагрузок.