Измена. На бис! (СИ)

Глава 46

Выражение лица Арса меняется.

— Если бы не ты, Милана не ненавидела бы меня так. Если бы не ты, она бы не хотела мне мстить. Если бы не твои измены, если бы не твоя ложь, если бы не твоё враньё всем и каждому — ничего бы этого не было.

— Ада…

— Дай сказать. — Я поднимаю руку. Голос крепнет, наливается силой. — Я лежу здесь с раздробленной ногой не из-за неё. Я лежу здесь из-за тебя. Потому что ты меня столкнул с этой женщиной. Потому что ты трахал её, пока я думала, что мы семья. Потому что ты сделал меня мишенью.

Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю.

— Ты убил мой танец, Арсений. Понимаешь? Не она. Ты. Своими руками. Каждой своей изменой, каждой своей ложью, каждым своим обещанием, которое ничего не стоило. Ты.

Слышно только, как Катя посапывает во сне. Арсений молчит, не шевелится, и я вижу, как кровь отливает от его лица.

— А теперь ты приносишь мне цветы и обещаешь врачей. Ты думаешь, это что-то изменит?

— Я хочу помочь, — шепчет он.

— Уходи.

— Ада…

— Уходи, Арсений. Пожалуйста. Просто уходи.

Он будто примерз к стулу. Потом, с усилием, встаёт. Вид растерянный, чужой в этой палате, чужой в собственной жизни.

— Я… я позвоню, — произносит он. — Врачи. Я найду врачей.

— Не надо.

Он идёт к двери. Останавливается на пороге, оборачивается.

— Прости меня, — говорит тихо.

Я молчу.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна со своими мыслями.

Катя просыпается, садится на раскладушке.

— Кто приходил? — спрашивает сонно. — Я слышала голоса.

— Арсений.

Катя замирает. Потом переводит взгляд на цветы.

— А это что?

— Его прощальный подарок.

Катя встаёт, подходит к тумбочке, берёт букет. Молча идёт к мусорке под раковиной и выбрасывает розы в ведро. Возвращается, садится на край кровати.

— Правильно, — бросает Катя. — Нечего тут.

Я уставилась на пустое место на тумбочке, где только что лежали цветы. Думала о Милане. Она добилась своего. Я лежу здесь с раздробленной ногой, а она, наверное, празднует. Интересно, она сейчас в театре? Репетирует мою партию? Я представила её лицо, когда она резала моё платье. Её улыбку, когда я летела в оркестровую яму.

— Кать, — говорю. — А что мне теперь делать?

Она поправляет волосы, но они всё равно торчат в разные стороны. Кофта надета задом наперёд, а лицо такое… будто она готова свернуть горы ради меня.

— Сейчас, — отвечает она просто. — Сейчас – ничего не делать. Бросить все силы на восстановление. А там разберёмся.

За окном дождь. Катя рядом. Коля обещал вернуться. Мысли где-то далеко, а может, их и нет вовсе.

— Мне нужно домой, — охает Катя, глянув на часы. — Завтра с утра приеду.

— Хорошо.

Она обняла меня крепко, почти до боли, будто хотела передать мне часть своей силы. Губы на секунду коснулись щеки — чмок, и сразу тепло разлилось по коже. Потом она встала, переодела наконец кофту правильной стороной, уже на ходу махнула рукой. И сразу стало тихо. Я осталась одна. Будто всё, что составляло меня раньше, вынули и оставили пустоту.

Странно, что Коля до сих пор не вернулся. Наверное, дела задержали. Или, может, просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить.

Лежала на спине, разглядывая потолок. Белёсая трещина в углу, чуть заметные разводы от старой краски и пыль, которая танцевала в полоске света из окна. Мысли путались, скакали, никак не хотели собираться в одну линию. Балет. Сцена. Вся моя жизнь, которая только что кончилась. Или не кончилась? Я не знала. Я вообще ничего не знала.

Провалилась в сон я незаметно. Просто закрыла глаза, а открыла их уже в темноте. За окном было серо, дождь перестал. На тумбочке горел ночник, оставляя жёлтый круг на белой стене.

— Проснулась? — голос раздался от двери.

Я повернула голову и увидела отца.

Он стоял на пороге, как всегда элегантный, даже сейчас, даже после всего. Дорогое пальто, безупречный шарф, часы «Патек Филипп» на запястье. Но лицо… Я никогда не видела его таким старым. Осунулся, поседел, глаза ввалились. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было столько боли, что мне захотелось закрыть глаза. Или обнять его. Или и то, и другое.

— Папа? — удивилась я. — Ты как… как узнал?

— Коля позвонил. — Он подошёл ближе, поставил портфель на тумбочку. — Я сразу приехал. Только в коридоре пришлось подождать, сказали, ты спишь.

— Сколько времени?

— Вечер. Часов шесть, наверное.

Кивнула. Папа присел рядом со мной на кровать, осторожно, будто боялся сделать больно. Взял мою ладонь в свои, сжал осторожно.

— Дочка, я разговаривал с врачом… Он сказал, что…

— Знаю, пап. Всё знаю.

Он кивнул, и я увидела, как дрогнули его губы. Папа перевёл взгляд на мою ногу, будто не веря, потом посмотрел на меня.

— Ты как? — спросил наконец.

— Не знаю. Ещё не поняла.

— Это нормально. — Он погладил мою руку. — Тут сразу и не поймёшь. Потом придёт.

Мы помолчали. Каждый думал о своём. Или об одном и том же.

— Пап, а ты как? Сердце как?

— Нормально. Я таблетки пью, всё хорошо. Ты обо мне не думай.

Он сидел рядом, не снимая плаща. Я видела каждую морщинку на его лице, каждый седой волос. И от этого — от того, что он здесь, рядом — внутри отпускало. Совсем чуть-чуть. Но отпускало.

— Я принёс тебе поесть, — сказал он, кивая на портфель. — Катя сказала, здесь кормят не очень. Там котлеты, картошка, компот. Ты ешь, когда захочешь.

— Спасибо.

Он ещё посидел немного, потом встал.

— Мне пора, дочка. Завтра приеду. Ты держись.

— Держусь, пап.

Он поцеловал меня в лоб и вышел.

Перед тем как провалиться в сон, я подумала о Коле. О том, как он смотрел на меня сегодня. О его руке в моей. О том, что он обещал вернуться. Интересно, сдержит ли он обещания?

А потом пришла простая и ясная мысль: мир не рухнул. Он просто стал другим. И в этом «другом» тоже можно жить. Нужно жить.