Измена. На бис! (СИ)

Глава 28

Репетиция идёт через пень-колоду.

Я путаюсь в элементарных поддержках. Пропускаю такты. В каком-то моменте просто застываю посреди сцены, глядя в пустой зрительный зал, и не могу вспомнить, что делать дальше. Партнёр по балету, Костя, смотрит на меня с недоумением.

— Соколова, ты слышишь музыку вообще? — орёт из зала Мария Витальевна. — Там вступление было, блядь, три секунды назад!

Слышу. Конечно, слышу. Просто в голове у меня сейчас не Чайковский играет, а другая пластинка. На повторе. Весь ужас последних дней.

— Ещё раз, — цедит Мария Витальевна. — С начала. Костя, будь с ней помягче, она сегодня… — она делает многозначительную паузу, — не в форме.

Не в форме. Это называется «не в форме», когда у тебя муж трахается с мачехой?

Костя кивает, берёт меня за талию. Я чувствую его пальцы через тонкую ткань репетиционной пачки и вздрагиваю. Он тут же отдёргивает руку, будто обжёгся.

— Всё нормально? — тихо спрашивает.

— Всё нормально, — автоматом отвечаю я.

Вру. Всё хуёво.

Начинаем снова. Музыка льётся, я делаю шаг, разворачиваюсь, Костя подхватывает… и в следующую секунду мы оба летим на пол. Он пытается удержать меня, но я иду не туда, сбиваю его с оси, и мы грохаемся вместе. Я падаю на колени, он рядом, матерясь сквозь зубы.

— Твою мать! — орёт Мария Витальевна. — Соколова, ты что творишь?! Ты куда пошла?! Тебе налево, а ты направо, ты Костю сбила, он чуть с тобой не полетел, идиотизм!

Я сижу на холодном полу, смотрю на свои руки. Ладони красные, содрала кожу. Колено саднит. Вставать не хочется. Вообще не хочется.

— Вставай давай, — Мария Витальевна уже рядом, нависает надо мной. Ей под шестьдесят, она видела в своей жизни всякое, но сейчас в её глазах что-то новое. Не злость. Жалость. Это ещё хуже.

— Перерыв, — вдруг говорит она Косте. — Иди, покури пока.

Костя исчезает. Мария Витальевна присаживается рядом на корточки. Юбка дорогого костюма пачкается об пол. Ей плевать.

— Что у тебя случилось, Соколова?

— Ничего, — гляжу в сторону.

— Ты считаешь, я слепая? — жёстко говорит она. — Я спрашиваю, что у тебя случилось, потому что ты, блядь, через две недели танцуешь премьеру, а сейчас выглядишь как зомби. Говори.

— Личная жизнь, — выдавливаю.

— Личная жизнь, — усмехается она. — Дорогая, у всех личная жизнь. Ты думаешь, я на сцену выходила без проблем? У меня муж пил, сын наркоманил, я танцевала «Лебединое» с температурой сорок. И не падала. Потому что была профессионалом.

— Я не могу, — говорю тихо.

— Можешь. — Она встаёт, отряхивает колени. — Но сегодня не будешь. Езжай домой. Отлежись. Завтра чтоб как огурчик. Ясно?

Киваю. Поднимаюсь, ноги ватные.

В гримёрке переодеваюсь минут двадцать. Не могу застегнуть молнию на пуховике, дёргаю, чуть не рву ткань. Смотрю на себя в зеркало: лицо серое, под глазами синяки, на лбу испарина. Красавица.

К папе надо. Проверить, как он. После последнего разговора я за него переживаю.

В такси называю адрес, откидываюсь на сиденье. За окном всё тот же Питер, всё тот же снег, всё та же серая каша под ногами. Водитель молчит — и слава богу.

Дверь папиного дома открыта. В прихожей тихо. Только часы тикают.

И вдруг — звук из спальни. О боже, какое-то дежавю. Шаги. Скрип двери шкафа.

Я замираю.

Из спальни выходит Лика.

В джинсах, в простом сером свитере, волосы собраны в небрежный пучок. В руках — дорожная сумка. Моя, кстати. Красная, «Самсонит», я ей давала прошлым летом, когда они с папой в Сочи ездили.

Она замирает, увидев меня. Глаза распахиваются — и тут же становятся пустыми. Спокойными. Ноль эмоций.

— Ада, — говорит ровно. — Привет.

Смотрю на сумку. Набита под завязку. Из-под молнии торчит край зелёной блузки.

— Ты… уезжаешь?

— Собираю вещи, — пожимает плечом. — Глеб попросил уехать. Сегодня утром.

Глеб попросил. То есть папа её выгнал. Сам. Всё же смог.

— Где он? — спрашиваю.

— На работе. Сказал, что не может на меня смотреть.

Ставит сумку на пол, поправляет свитер. Спокойно так, будто о погоде говорит.

Я делаю шаг вперёд. Останавливаюсь.

— Лика… зачем?

Она поднимает на меня глаза. Зелёные, красивые, они когда-то казались мне такими добрыми.

— Ты о чём?

— О нём. — Киваю на дверь спальни. — О папе. Обо мне. Зачем ты это сделала? Он тебя любил. Я… я тебе доверяла. Мы все тебе доверяли.

Лика молчит. Потом усмехается. Криво, некрасиво.

— Вы доверяли, — повторяет. — А кто-нибудь спрашивал, чего хочу я?

— Чего ты хотела?

— Жить, — говорит просто. — Жить по-настоящему, а не быть приложением к больному старику. Я в тридцать вышла замуж за мужика под шестьдесят. Думала, ну, поживём, он скоро… — осекается.

— Скоро умрёт, — заканчиваю за неё. — Ты на это рассчитывала?

Она молчит. Отводит глаза.

— А появился Арсений, — говорю я. — Молодой, красивый, при деньгах. И ты решила, что можно не ждать.

— Ты не понимаешь, — резко бросает Лика. — Ты вообще ничего не понимаешь. У тебя всё было: карьера, любящий муж, папа, который за тебя горой. А я… я просто хотела, чтобы меня тоже кто-то любил. По-настоящему.

— Арсений любит тебя по-настоящему?

Пауза. Длинная, неловкая.

— Не знаю, — тихо говорит она. — Но он хотя бы не говорит, какая я хорошая, потому что согласилась смотреть за его больным тестем.

У меня внутри всё закипает.

— Ты спала с моим мужем, — говорю. — В папином доме. А теперь рассказываешь мне про «настоящую любовь»?

Она молчит. Смотрит в стену.

— Ты знаешь, — говорю, и голос дрожит. — Я ведь тебя правда любила. Как старшую сестру. Думала, нам повезло, что ты появилась. Что папа снова живой. Что мы — семья.

Лика сглатывает. Глаза блестят, но слёз нет. Или она их прячет.

— Прости, — говорит вдруг. Тихо, почти беззвучно. — Я не хотела, чтобы так вышло. Это просто… само.

— Само, — усмехаюсь. — Трахаться само не получается, Лика. Там двое участвуют.

Молчит. Берёт сумку, перекидывает ремень через плечо.

— Я пойду, — говорит. — Ключи оставила на тумбочке.

Проходит мимо меня. Останавливается в дверях.

— Знаешь, — говорит не оборачиваясь. — Он не любит тебя. Никогда не любил. Ты была для него просто… игрушкой. Красивая девочка из хорошей семьи, с папой, у которого связи и деньги.

— А ты какая?

Она оборачивается. Смотрит в упор.

— Я хотя бы знаю, кто я. А ты — ты всю жизнь была «дочкой», «женой», «балериной». Ты вообще знаешь, чего хочешь сама? Или только остальные могут за тебя решать?

Я молчу. Слова застревают в горле.

Лика выходит. Дверь закрывает аккуратно. Как будто ничего не случилось.

Я стою посреди прихожей. Смотрю на дверь. На часы, которые тикают. На тумбочку, где лежат ключи.

Подхожу, беру в руки.

— Сука, — говорю в пустоту. — Сука, блядь, рыжая.

Сажусь на пол прямо в верхней одежде. Прислоняюсь спиной к стене. Закрываю глаза.

В голове — пустота. Ни мыслей, ни слёз, ни злости. Только усталость. Бесконечная, тяжёлая, как этот снег за окном.

Телефон вибрирует в кармане. Достаю.

Мария Витальевна:«Завтра в десять. Чтоб была как штык. И настройся на работу, Соколова. Премьера через две недели».

Смотрю на экран. Потом печатаю:

Я:«Буду».

Сую телефон обратно. Поднимаюсь с пола. Смотрю на себя в зеркало в прихожей.

Там та же серая рожа с синяками под глазами.

— Ты вообще знаешь, чего хочешь? — спрашиваю у отражения.

Оно молчит.

И я молчу. Потому что ответа нет.