Измена. На бис! (СИ)

Глава 36

Арсений смотрит на Лику в упор. Она молчит, вжимаясь в стул, будто хочет стать частью кухонного гарнитура. Я стою между ними и чувствую напряжение со всех сторон.

— Я спрашиваю, — повторяет Арсений. — Ты беременна?

Лика поднимает глаза. В них слёзы, страх, отчаяние. Она смотрит на него, потом на меня. Ищет защиты? У меня? После всего?

— Да, — шепчет. Еле слышно.

Арсений замирает. Секунда. Две. Три. Потом лицо начинает меняться. Шок сменяется злостью, злость — чем-то ещё, чему я не могу подобрать названия.

— От кого? — Голос хриплый.

— Не знаю. — Лика сжимается ещё сильнее. — Правда не знаю. Это могло случиться и с тобой, и с Глебом. Время совпадает.

Арсений бледнеет. Смотрит на неё так, будто она ударила.

— Ты… ты с ним тоже?

— А как ты думал? Вообще-то он мой муж.

— Он что, ещё что-то может? Ему шестьдесят пять!

— Вот ты козёл, — тихо говорю я.

Он резко поворачивается ко мне, будто только заметил, что я вообще здесь стою.

— Что?

— То. — Смотрю ему в глаза. — Ты козёл, Арсений. Трахаешься с мачехой, потом приходишь ко мне с цветами, клянёшься в любви, а теперь стоишь тут и выясняешь, чей ребёнок. Тебе не всё равно? Ты же не собираешься с ней жить. Или я вовремя на развод подала?

— Заткнись!

— Не затыкай меня в моём доме. — Голос звенит. — Ты здесь никто. Ты вообще никто.

Он смотрит на меня.

— Хватит, — говорю. — Вы оба убираетесь из моего дома.

Арсений усмехается.

— Твоего дома? Это дом Глеба.

— Моего отца. — Делаю шаг к нему. — Который лежит в спальне с приступом из-за вас. Поэтому пошли вон, пока я вас поганой метлой не выгнала!

— Ада… — начинает Лика.

— А ты вообще молчи. — Перевожу взгляд на неё. — Ты хотела знать, что делать? Я скажу. Проваливай. Прямо сейчас. И не возвращайся, пока не узнаешь, от кого ребёнок. Хотя даже после этого не возвращайся без его разрешения. — Киваю в сторону спальни.

— Куда я пойду? — Голос дрожит. — У меня же ничего нет.

— А где ты жила эти дни?

— Меня приютила подруга, но у них двушка и трое детей. Я там всем мешаюсь.

— А это моя проблема? — Скрещиваю руки на груди. — Ты не думала об этом, когда ложилась под него?

Лика смотрит на меня. В глазах у неё слёзы, но я не чувствую жалости. Совсем.

Арс с изумлением смотрит на меня.

— Ты изменилась, Ада, — говорит наконец. — Раньше ты бы плакала и билась в истерике.

— Раньше я была дурой. — Смотрю ему в глаза. — Теперь поумнела.

— Поумнела? — Он усмехается. — Это адвокатишка твой так на тебя влияет?

— А даже если он? — Пожимаю плечами. — Это моё дело.

Он замолкает. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Идём, — дёргает Лику.

Она встаёт, идёт за ним. У порога оборачивается.

— Ада… прости меня.

Я смотрю на неё — на заплаканное лицо, на живот, где сейчас растёт новая жизнь. Жизнь, которая навсегда свяжет нас всех.

— Уйди, — говорю тихо. — Просто уйди.

Слышу, как хлопает входная дверь, потом — звук мотора. Уехали.

Стою посреди кухни одна. Всё.

Только что здесь орали и плакали, а теперь ни звука. Даже холодильник не гудит, выключился, зараза. Только в ушах звон, как после концерта.

Теперь можно расслабиться. Я это сделала. Я сказала им уйти. И они ушли.

Поворачиваюсь к столу. Надо убрать. Руки сами тянутся к осколкам. Начинаю собирать крупные осколки в руку. Один больно впивается в палец, но я даже не вскрикиваю. Только замираю на секунду, наблюдаю, как из пореза выступает кровь. Красная капля падает на пол.

Почему-то думаю: это последняя боль, которую они мне сегодня причинили. Последняя капля. Больше я не дам себя в обиду. Ни ему, ни ей, никому.

Заматываю палец салфеткой, бумага быстро пропитывается красным. Продолжаю собирать осколки, но теперь более осторожно. Метла где-то в кладовке, но лень идти. Соберу руками, потом вымою пол. Пусть. Хоть какое-то занятие, чтобы не сойти с ума от того, что только что произошло.

Из спальни доносится кашель. Папа проснулся.

Быстро выбрасываю осколки в мусорку. Вытираю руки о джинсы и иду к нему.

В комнате полумрак. Ночник на тумбочке даёт жёлтый свет. Папа лежит на спине, смотрит в потолок. Услышав мои шаги, поворачивает голову.

— Ушли? — спрашивает тихо.

— Ушли.

Стою в дверях.

— Пап, — говорю. — Можно я… можно я лягу с тобой? Как в детстве?

— Иди сюда, дочка.

Ложусь рядом с ним прямо в одежде на край кровати, прижимаюсь к его плечу.

— Помнишь, — шепчет он, — ты маленькая всегда прибегала, когда страшно было. Гроза или кошмар приснится.

— Помню. — Закрываю глаза. — Ты меня всегда гладил по голове и говорил, что всё будет хорошо.

— И сейчас будет. — Его рука ложится мне на макушку. Пальцы тяжёлые, тёплые. — Ты сильная. Я всегда знал.

— Я не сильная, пап. Я просто устала бояться.

— Это и есть сила. — Гладит меня по голове. — Когда перестаёшь бояться.

— Пап, — говорю тихо. — А ты будешь с ней разводиться?

— Буду. — В голосе нет сомнения. — Как только встану на ноги.

— А если ребёнок твой?

— Всё равно. — Он качает головой. — Я понял, что такого предательства я ей не прощу.

Совсем не хочется разговаривать. Слышно только его дыхание и стук моего сердца.

— Ты не виноват. Ни в чём не виноват.

Он вздыхает.

— Виноват. Знал ведь, что она что-то скрывает… но не хотел до последнего в это верить.

— Пап, перестань. Ты просто хотел, чтобы у нас была счастливая семья.

— Но я знаю, Ада, ты со всем справишься.

— Откуда?

— Оттуда. — Он усмехается. — Я твой отец. Я всё про тебя знаю.

Улыбаюсь в темноте.

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя, дочка.

Закрываю глаза. Слушаю его дыхание. За окном снег всё так же стучит в стекло, где-то далеко шуршат шины по мокрому асфальту. А здесь — тихо. Спокойно. Я дома. И время идёт. И жизнь, кажется, действительно продолжается.

— Спи, — шепчет он. — Завтра новый день.

— Спокойной ночи, пап.

— Спокойной ночи.

Проваливаюсь в тяжёлый, глубокий сон без сноведений. Впервые за долгое время мне спокойно. И я точно знаю: что бы ещё ни случилось завтра — я справлюсь.