Измена. На бис! (СИ)

Глава 62

Утро было серым, как почти каждое утро в Питере, но за окном не моросило. Редкое везение для апреля. Я сидела на кухне и пила чай. Нога почти не болела, только иногда ныла на погоду.

Коля стоял у плиты, жарил яичницу. На нём была та самая футболка, которую я подарила ему на день рождения. На ней было написано: «Не разговаривай со мной, пока я не выпью кофе». Коля сначала посмеялся, сказал, что надевать такое в люди не будет, будет носить только дома. И теперь носил. Почти каждое утро.

Я смотрела на него и улыбалась. Глупая футболка. Глупая надпись. Но когда я её видела, мне становилось тепло. Потому что он её надевал. Не из вежливости, не потому, что я просила. Просто потому, что ему нравилось. Или потому, что ему нравилось, как я на неё реагирую.

— Ты чего улыбаешься? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила я.

Он усмехнулся, выключил плиту, переложил яичницу на тарелку. Мы сели за стол, и я в который раз поразилась, как естественно это выглядит. Мы вдвоём, завтракаем, спорим о том, кто будет мыть посуду.

В дверь позвонили.

— Я открою, — сказал Коля, вставая.

Через минуту он вернулся с отцом. Глеб Сергеевич выглядел хорошо, отдохнувший, гладко выбритый, в тёмно-синем свитере с высоким воротом и домашних пушистых тапочках, которые делали его похожим на расслабленного дачника, заехавшего в город по делам. Смотрелся он в них забавно и по-домашнему мило.

— Здравствуйте, молодые люди, — сказал он. — Не помешал?

— Садись, пап, — сказала я. — Будешь завтракать?

— Я уже позавтракал, — ответил он, но на тарелку всё равно посмотрел. Коля налил чаю.

— Как дела? — спросила я.

— Дела нормально, — сказал отец. — Катя с Лёхой на днях заезжали, навестили меня. Катя сказала, что они через месяц планируют въезжать к нему. Переезжает, значит.

— Она мне звонила, — кивнула я. — Рада за них.

Мы пили чай, болтали о том, о сём. Коля рассказал отцу, что на прошлых выходных забирал детей к себе. Я наконец-то познакомилась с Сонечкой и Мишей.

— И как? — спросил отец, глядя на меня.

— Хорошо, — ответила я. — Соня показала мне свои рисунки, а Миша сначала стеснялся, а потом привык и без умолку рассказывал про своего хомяка.

Мы ещё немного поговорили о детях, о том, как Соня ходит на гимнастику, а Миша боится собак. Потом отец допил чай, поставил кружку на блюдце и спросил:

— А что с Миланой?

— Костя рассказывал, — сказала я. — После той выставки Мария Витальевна её уволила. Официально — за систематические нарушения. На самом деле, чтобы не позорить театр.

— И что с ней теперь? — спросил папа.

— А она теперь в ресторане танцует. На Невском, «Эрмитаж» называется. Слышали, наверное?

Папа кивнул. Кто в Питере не слышал про «Эрмитаж».

— В шоу-балете, — Коля усмехнулся. — Канкан, кордебалет, а может, и стриптиз где-то. Хотела быть примой академического театра, а теперь пляшет между столов.

Я не засмеялась. Но и жалко её не было. Пусть. Она заслужила.

— Хватит о ней, — сказала я.

— Хватит, — согласился отец.

Он вытер губы салфеткой и хитро посмотрел на меня.

— У меня для тебя сюрприз.

— Какой? — удивилась я.

— Поехали, увидишь.

Коля взглянул недоуменно на меня, потом на отца.

— Далеко? — спросил он.

— Нет, в центре. Я подвезу.

— Я могу поехать с вами? — спросил Коля.

— Конечно, — сказал отец.

Мы собрались. Я натянула джинсы, любимый свитер. Коля помог завязать шнурки на кроссовках. Опиралась на трость — лёгкую, чёрную, с удобной ручкой, которую Коля купил в специализированном магазине.

Мы направились к выходу. Отец открыл дверь своего автомобиля. Я села на заднее сиденье, Коля рядом. Отец за руль.

Поехали по набережной. Я смотрела на Неву, серую, тяжёлую, на мосты, на чаек, которые кружили над водой. Город жил своей жизнью, и это успокаивало.

— Мы приехали, — сказал отец через полчаса.

Выглянула в окно. Старое здание в центре, недалеко от Невского. Фасад выкрашен в бледно-жёлтый цвет, лепнина на карнизах, высокие окна. Над входом висела вывеска, которая когда-то была, видимо, яркой, а теперь выцвела: «Детская танцевальная студия».

— Что это? — спросила я.

— Зайди, увидишь, — ответил отец.

Мы вышли из машины. Коля открыл дверь, помог мне подняться по ступенькам. Внутри пахло пылью и старым деревом. Я прошла по коридору, опираясь на трость, и остановилась у двери с табличкой «Танцевальный зал».

Отец открыл дверь.

Я вошла и замерла.

Большой зал, высокие потолки, огромные окна, выходящие во двор. Зеркала вдоль стен от пола до потолка, в хорошем состоянии, только чуть запылённые. Старый паркет, когда-то натёртый до блеска, сейчас потускневший, но ещё крепкий, без скрипа. В углу стояли деревянные, гладкие, с потёртыми ручками два станка.

Свет из окон был ровным, серым, без теней. Пыль в воздухе висела, неподвижная, как в старых книжных хранилищах. Я сделала несколько шагов вперёд, опираясь на трость, провела рукой по станку. Дерево было тёплым, гладким.

Как будто вернулась в прошлое. В училище, в репетиционный зал, где мы часами отрабатывали движения. Только теперь здесь тихо. Никто не кричит, не хлопает в ладоши, не поправляет осанку. Только я и это пространство.

— Это бывшая танцевальная студия, — сказал отец. — Закрылась лет пять назад. Владелец хотел переделать её под офисы, но что-то не срослось.

— Зачем мы здесь? — спросила я, хотя догадка уже зарождалась где-то глубоко внутри.

— Я договорился, — сказал отец. — Она твоя, Ада. Это твоя студия.

Обернулась к нему.

— Что?

— Я говорю, студия твоя, — повторил он. — Если захочешь, конечно.

Перевела взгляд с отца на зал, с зала на своё отражение в зеркалах. С тростью, но улыбающаяся.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Серьёзнее некуда, — ответил он.

Подошла к окну. За стеклом был двор. Старые тополя, детская площадка, скамейки. На одной из скамеек сидела женщина с коляской, качала ребёнка. Обычный день. Который шёл своим чередом.

— Я хочу, чтобы ты преподавала, — сказал отец. — Детям, которые не могут, но хотят танцевать. Помнишь, ты в детстве говорила: «Папа, я открою школу, где будут заниматься все, даже те, у кого нет денег»? Я помню.

Я обернулась к нему. В глазах защипало.

— Спасибо, пап.

Он обнял меня, и я чувствовала, как его руки — сильные, надёжные — сжимают мои плечи.

— Не плачь, — сказал он. — Всё будет хорошо.

— Я и не плачу, — ответила я, вытирая слёзы.

Коля стоял в дверях, смотрел на нас, не мешал.

— Ну что, — сказал он, оглядывая зал. — Здесь будет красиво. Я помогу. Будем делать ремонт?

— Будем, — ответила я, и на душе стало легко.

Я представила, как сюда придут дети. Как они будут робко переступать порог, как впервые возьмутся за станок. И улыбнулась.

Но тут же нахлынули сомнения. А справлюсь ли я? Смогу ли учить детей, когда сама едва стою на ногах? Вдруг они не будут меня слушаться? Вдруг ничего не получится?

Отец обнял меня ещё раз, и я вдруг вспомнила, как сама стояла у станка в детстве. Как боялась, как не верила в себя. Как мама говорила: «Ты сможешь, Ада. Ты сильная». И я верила.

Я повернулась к отцу.

— Спасибо, пап. Я справлюсь.

Мы вышли из студии. Я обернулась, посмотрела на дверь, на табличку, на старые стены. Всё только начиналось. Чувствовала это каждой клеткой.