Измена. На бис! (СИ)

Глава 45

Дальше я не сводила глаз с врача и видела, как шевелятся его губы, как он продолжает что-то мне объяснять, но смысл сказанного уже не доходил до сознания. «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда».

Катя рядом всхлипнула. Я почувствовала, как её рука вцепилась в мою, сжала до боли, будто она пыталась удержать меня здесь, в этой реальности, не дать провалиться в ту чёрную дыру, которая разверзлась где-то внутри.

Сергей Иванович глядел на меня с особым выражением, какое бывает у врачей, когда они сообщают плохие новости — сочувствие пополам с профессиональной отстранённостью. Он уже привык, он каждый день говорит такие фразы. А для меня они прозвучали впервые и, наверное, в последний раз так, чтобы ранить.

— Восстановление будет долгим, — добавил он, словно это могло что-то изменить. — Ходить вы будете, бегать — возможно. Но нагрузки, которые требуются в балете…

— Я поняла, — перебила я. Слышала свой голос будто со стороны. Так говорят люди, которым уже всё равно. — Спасибо.

Врач кивнул, зачем-то поправил очки и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Катя смотрела на меня, не отпуская руки. Глаза у неё были красные, но она держалась.

— Ада… — начала она.

— Не надо, — попросила я.

Коля стоял у окна, спиной к нам. Взгляд был устремлён в окно, и я чувствовала, как ему тяжело. По тому, как он стоял, будто нёс на плечах весь мир. Руки спрятаны в карманы, плечи напряжены. Он не оборачивался.

Потом он резко развернулся, подошёл к кровати и сел с другой стороны, взяв мою свободную руку.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Есть другие театры, другие сцены. Можно преподавать, можно ставить. Ты не обязана танцевать, чтобы быть в балете.

— Я не хочу преподавать, — ответила я тихо. — Я хочу танцевать.

Он замолчал. Потому что возразить было нечего.

Я потеряла счёт времени. Уставилась в пространство перед собой и не могла поверить, что это происходит со мной. Всё вокруг — гипс, больничные стены — казалось чужим, ненастоящим, будто я смотрела кино про кого-то другого. Друзья говорили со мной, старались отвлечь, но я слышала их будто из другой комнаты. Словно отделилась от себя и смотрела на всё со стороны. А за окном уже зажигались первые вечерние огни. Не заметила, как провалилась в сон.

Утро пришло в палату вместе с серым светом за окном. За стеклом моросил дождь. Я почти не спала, только несколько часов вечером, а потом до утра пялилась в потолок.

Перебирала в голове слова врача, которые въелись в память, как клеймо: «Профессионально танцевать вы больше не сможете. Никогда». Эта фраза звучала снова и снова, и я никак не могла заставить её замолчать.

Коля уехал рано утром. Сказал, что нужно забрать какие-то документы, решить вопросы, но я видела в его глазах, что он просто не знает, как быть рядом, когда ничего нельзя исправить. Он поцеловал меня в лоб, пообещал вернуться через пару часов и ушёл.

Катя спит на раскладушке в углу, укрытая своим пальто. Она не хотела уезжать, сказала, что посидит до вечера, а там видно будет. Спит она беспокойно, ворочается, что-то бормочет во сне. Я смотрю на неё и думаю о том, как мне повезло с подругой. И как мне не повезло во всём остальном.

Скрип двери заставляет меня вздрогнуть.

Я поворачиваю голову и замираю.

На пороге стоит Арсений. Он выглядит разбитым и потерянным почти так же, как я себя чувствую. В руках держит букет, от которого невозможно отвести взгляд. Белые розы в крафтовой бумаге, просто, но с таким вкусом, что сразу ясно — выбирал не он. Но цветы великолепны, свежие, и от них пахнет так, что на секунду забываешь, кто их принёс.

— Ада, — говорит он сдавленно. — Можно?

Перевожу взгляд на дверь и не верю своим глазам.

Он делает шаг в палату, оглядывается на спящую Катю, потом снова на меня.

— Я на минуту. Просто… просто хотел увидеть тебя.

— Зачем?

Он подходит ближе, кладёт цветы на тумбочку рядом с графином.

— Я узнал о том, что случилось. — Он садится на стул, который ещё недавно занимал Коля. — Это ужасно, Ада. Я не знал… я не мог представить, что она способна на такое.

— Она?

— Милана. — Он вглядывается в меня с мольбой в глазах. — Я знаю, это она. Я её знаю, она говорила… она ненавидит тебя. Я не думал, что дойдёт до такого.

Разглядываю его. Лицо красивое, даже сейчас, даже после всего. Измученное, да. И цветы. Конечно, цветы. Белые, дорогие, красивые. Словно этими розами можно что-то исправить.

— Зачем ты пришёл, Арсений?

Он делает глубокий вдох, будто собирается с силами.

— Я хочу помочь. — Голос его звучит твёрже. — Я найду лучших врачей, Ада. В Германии, в Израиле, где угодно. Я оплачу всё. Ты встанешь на ноги, ты будешь танцевать. Я обещаю.

Слова падают в пустоту, не находя отклика.

— Мы можем начать всё сначала, — продолжает он, и в его глазах загорается огонь, который когда-то заставил меня поверить ему. — Я исправлюсь, я стану другим. Я буду рядом, всё время. Мы уедем отсюда, сменим обстановку. Ты забудешь обо всём, что было. Я клянусь.

Он тянется к моей руке, но на полпути замирает. То ли хочет коснуться, то ли боится. И в конце концов отдёргивает руку, будто обжёгшись. Потому что я не отвечаю.

— Ты? Ты будешь рядом?

— Да. Всегда.

Он ждёт ответ. Я чувствую это каждой клеткой. И наконец говорю:

— Ты во всём виноват, Арсений.