Измена. На бис! (СИ)

Глава 41

Воздух за кулисами сегодня особенный. Не знаю, бывает ли так у других, но я чувствую его каждой клеткой: он чуть вибрирует, наэлектризован, будто перед грозой. Сегодня главная репетиция перед завтрашним спектаклем.

Я выхожу на сцену, и пол как родной. Каждую щербинку знаю, каждую доску.

Музыка начинается.

И сегодня у меня всё получается.

Тело танцует раньше, чем мозг успевает подумать о следующем движении. Руки сами находят нужную линию, ноги не сбиваются, дыхание ровное, глубокое, хотя вариация сложнейшая.

Арабеск. Чувствую, как идеально вытянута стопа, пальцы будто продолжают линию ноги в бесконечность. Мышцы напряжены ровно настолько, чтобы держать форму, но не зажиматься. Воздух сам держит меня, обтекает, поддерживает.

Пируэт. Один, второй, третий. Ни одного лишнего движения. Ни грамма усилия. Просто вращаюсь, как волчок, и могла бы так вечность.

В зале тихо. Режиссёр не кричит, не перебивает. Костя, мой партнёр, ловит каждое движение с полутакта. В поддержке он подхватывает меня ровно в ту секунду, когда я отталкиваюсь от пола. Словно мы всю жизнь танцевали вместе, словно читаем мысли друг друга.

Я лечу.

И краем глаза вижу её.

Милана стоит в углу сцены, у самой кулисы. Привалилась плечом к бархатной складке, руки скрестила на груди.

Раньше от её взгляда у меня холодело между лопаток. Раньше я отворачивалась, сжималась, пыталась спрятаться. А сегодня… сегодня я улыбаюсь.

Потому что я знаю: сейчас я делаю то, о чём она мечтала. Она может шептаться за спиной, но на сцене я хозяйка. Здесь я сильнее.

В пятнадцатиминутном перерыве, когда я вытираю пот с лица полотенцем и тянусь к бутылке с водой, Костя подходит ко мне.

— Ада, — говорит тихо, оглядываясь по сторонам. — Ты слышала новость?

— Какую? — делаю глоток.

— Милана сегодня рвёт и мечет. Я слышал, как она своей подружке в коридоре жаловалась. — Он понижает голос до шёпота. — Арсений ей пообещал, что из-за того, что она тебе всё рассказала, она никогда солировать не будет. Ни здесь, ни в другом театре.

Я застываю с бутылкой у губ.

— Что?

— То, что слышала. Он сказал: «Будешь стоять в третьем ряду до пенсии». Она в бешенстве, Ада. Будь осторожна.

Милана в бешенстве. И она винит в этом меня.

После разговора с Костей мы — я и ещё три девочки — идём в гримёрку. Маша что-то рассказывает про свои пуанты, которые развалились прямо во время репетиции, показывает дыру на атласе. Я киваю, слушаю вполуха.

Открываю дверь гримёрки.

И замираю.

Сначала даже не понимаю, что вижу. Просто какая-то зелёная масса на манекене, бесформенная, лохматая. А потом доходит.

Моё платье.

Костюм, в котором я должна выходить во втором акте. Зелёный шёлк, расшитый вручную, над ним три недели корпели портные. С ним столько примерок было, столько подгонок по фигуре. Корпели над каждым швом, над каждым сантиметром.

Оно висит на манекене. Вернее, то, что от него осталось.

Длинные полосы, лохмотья. Лиф распорот, юбка висит клочьями, будто кошки подрали. На полу валяются обрывки ткани, несколько шёлковых лоскутков.

— Ой, мамочки... — выдыхает Маша сзади.

Кто-то из девочек вскрикивает, прижимает ладони ко рту.

Я подхожу ближе. Ноги ватные, не слушаются. Пальцами трогаю край разреза.

— Это кто? — слышу чей-то голос. — Кто это сделал?

Никто не отвечает.

Я обвожу глазами пол. Под манекеном валяются обрывки, несколько лоскутков, и среди них — клочок бумаги. Белый, в клеточку, вырванный из тетради.

Нагибаюсь. Пальцы дрожат, не могут подцепить. Со второго раза получается.

На бумаге написана одна строчка:

«Ты у меня ответишь за всё»

И тут в гримёрку влетает Наталья Петровна, заведующая костюмерным цехом. Лицо красное, волосы взлохмачены, в руках держит ворох платьев, которые она так и не выпустила, когда ей сообщили о случившемся.

— Господи Иисусе! — выдыхает она, увидев платье. — Это что ж такое?! Это кто ж так изгалялся?!

Она подлетает к манекену, трогает лохмотья, причитает. Потом оборачивается ко мне, хватает за плечи, трясёт легонько, будто пытается привести в чувство.

— Ада, Ада, ты слышишь меня? — Голос у неё сиплый, прокуренный, но сейчас в нём столько тепла. — Не реви, слышишь? Не смей реветь! Работы много, но я к завтрему сделаю. Слышишь? К завтрему будет как новенькое. Я всю ночь просижу, но сделаю. Ты только не раскисай, ладно? Ты у нас балерина, а балерины — они бабы боевые, они всё выдюжат. Поняла меня?

Киваю.

Она ещё раз трясёт меня за плечи, разворачивает и легонько подталкивает к двери.

— Иди, проветрись. А я пока подберу тебе для репетиции запасное платье.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Глаза закрываю. Дышу. Раз, два, три.

Вокруг шум, голоса, где-то кричит помощник режиссёра: «Через десять минут начало второго акта! Все по местам!» Кто-то пробегает мимо, задевает плечом, извиняется на ходу.

Я открываю глаза. Надо идти.

И тут — голос сбоку.

— Ада.

Поворачиваю голову. Рядом стоит Лена, молодая танцовщица. Мы с ней почти не общаемся, так, здороваемся в коридоре.

— Я видела, — говорит она быстро, почти шепчет. — Когда все на сцене были. Я за пуантами зашла, а она из вашей гримёрки выходила.

— Кто?

— Милана.

Не отвожу от неё взгляд.

— Ты уверена?

— Своими глазами видела. — Она кивает, оглядывается по сторонам. — Я ещё удивилась — что ей там надо? А теперь... — Она замолкает, кусает губы. — Ты только не говори, что это я сказала, ладно? Она если узнает — мне не жить.

— Не скажу, — говорю. — Спасибо.

Лена кивает и исчезает за поворотом, почти бегом.

Я остаюсь одна.

Медленно поворачиваю голову.

В дальнем конце коридора, у входа на сцену, стоит Милана. На губах у неё ехидная улыбка.

Она медленно подносит руку к губам и посылает мне воздушный поцелуй.

Милана разворачивается и исчезает за кулисой. Тяжёлый бархат колышется ещё несколько секунд, потом затихает.

Слова крутятся в голове: «Ты у меня ответишь за всё».

Вопрос не в том, ударит ли она снова.

Вопрос — когда.

И главное — на что ещё она способна?