Ночная мелодия

Глава 12

Борис

Он стоял и таращился на афишу, как баран на новые ворота. Разве что не жевал ее взглядом.

Та девчонка из поезда. Иветта. Только совсем не такая. Красивая, яркая. Вечерняя прическа, открытое концертное платье. На втором плане еще две женщины в таких же платьях и трое мужчин во фраках.

«Вокальный ансамбль «Мелодика». Художественный руководитель и дирижер Иветта Максимова».

Та Иветта была… ну каким может быть человек ночью в поезде? Вот такой и была. Растрепанный хвостик на макушке, мешковатая футболка, спортивные штаны. Сначала показалось, совсем молоденькая, лет двадцать, потом разглядел, что постарше. Но было в ней что-то такое… детское, вызывающее невольную симпатию.

Борис вспомнил, как интересно было смотреть на нее — на ее руку, которая жила какой-то собственной загадочной жизнью в ритме неслышимой музыки, на лицо — такое же живое. Девушка с головой ушла в телефон, ее губы шевелились, она то улыбалась слегка, то хмурилась, недовольно морщилась и кивала, как будто нашла ответ на загадку.

Тогда он сказал правду: ему действительно всегда нравилось наблюдать за увлеченными чем-то людьми. В этом заключался некий особый драйв и… эротика, причем независимо от пола. Хоть и было ему в тот момент ну совсем не до эротики.

Когда Иветта… надо же, Иветта! Ей на удивление шло это странное имя. Интересно, как ее зовут дома? Ива? Вета? Когда она почувствовала, что на нее смотрят, вздрогнула, уши покраснели. Сразу стала похожа на вздыбившего иглы ежа. Ну как же, застал врасплох, помешал. А потом, когда начала рассказывать о своем хоре, иглы убрала, раскрылась, глаза заблестели.

Борис не ожидал, что она начнет говорить о себе. Как-то плавно перешла с хора, с музыки на свою жизнь, все более личную. И лицо снова изменилось — стало каким-то… растерянным, что ли? Его совершенно не интересовали ее проблемы с женихом, да он толком и не слушал, думая о своем. Так, что-то по верхам схватывал, кидал реплики, обозначая участие в разговоре. А ей и не нужно было, она разговаривала не с ним — сама с собой. Но какая-то волна эмоций передалась и ему. Девушка говорила, что не уверена до конца, стоит ли ей выходить замуж, а он думал о том, имеет ли смысл и дальше вытягивать из болота их с Катей семейную жизнь, которая все больше погружается в тину.

Борис вспомнил неприятного парня на перроне, тащившего чемодан. И как шла рядом с ним Иветта, похожая на нахохленную птицу. Они напоминали пару со стажем, давно надоевшую друг другу. И что только она в нем нашла? Трахается, как бог? Или поет, как ангел?

Любопытно, что она тогда решила? Вышла за него или нет? Кажется, свадьба предстояла через пару недель или около того.

А кстати, парень этот — вот он, на афише. С самодовольной рожей. Значит, все-таки осталась с ним. Иначе вряд ли продолжали бы петь в одном ансамбле.

Хотя… может, просто афиша старая. Печатают-то их заранее.

Ну не настолько же заранее. С того разговора в поезде прошло уже два месяца.

Стоп. Какое ему, собственно, дело, вышла Иветта замуж или нет? Абсолютно никакого.

Борис уже хотел идти обратно к машине — не в ресторан же одному, — но почему-то снова уставился на афишу, разглядывая всех певцов по очереди. За исключением долбаного жениха, конечно. На него смотреть совсем не хотелось.

Ансамбль был такой… очень фактурный, один другого краше. Мужчина с краю — изящный, в возрасте, но моложавый, напоминающий Тома Круза. Второй — наоборот, Илья Муромец с бородой, плечищи распирают фрак. Хрупкая девушка-шатенка какой-то неземной красоты и маленькая кругленькая блондинка, похожая то ли на одуванчик, то ли на белого шпица, посмотришь — тянет улыбнуться. И сама Иветта — прямо королева!

Захотелось вдруг увидеть, какая она на сцене. Снова поймать тот ее драйв. Да и вообще отвлечься. Почему бы и нет? Хоть и не слишком любил он подобное пение, все лучше, чем ехать домой, в сотый раз мусоля свои дурацкие отношения с Натальей и сорвавшееся прощание.

На часах было пять минут восьмого, до начала концерта оставалось всего ничего. Борис нашел кассу и купил билет во второй ряд. Чувствовал он себя при этом немного неловко, как взрослый дядька, которого занесло в кино на детский фильм. Но публика в зале была вполне приличная, многие с цветами. Явно не случайные люди вроде него. Едва успел найти свое место, как на сцену выплыла пышная дама в синем бархате и в нескольких фразах представила ансамбль, назвав его участников «молодыми и самобытными».

Под аплодисменты «молодые и самобытные» вышли на сцену, и Борис с удивлением увидел вместо жениха Иветты румяного юношу в очках. Это, конечно, могло ничего и не значить, но он почему-то обрадовался. И тут же одернул себя, напомнив, что, вообще-то, ему нет до этого никакого дела. Не вышла замуж — ну и молодец. Вышла — тоже не его проблема.

Дама объявила первый номер — какой-то мотет четырнадцатого века, Борису это вообще ничего не сказало. Хористы синхронно раскрыли папки, Иветта поднесла руку к губам, тихо пропела несколько звуков, и…

И у Бориса отвисла челюсть, а по спине побежали мурашки. Со слухом у него обстояло не очень, музыку предпочитал такую, под которую удобно заниматься в тренажерке или ехать в машине, но этот… как его? Мотет? Это было что-то завораживающее. Он сначала даже не понял, на каком языке поют, потом сообразил, что французский. Голоса сплетались, расходились, догоняли друг друга, и это было похоже на диковинный узор. Странные для непривычного уха скачки мелодии, замысловатые украшения, диссонирующие сочетания звуков — все это затрагивало какие-то очень глубинные струны, и они отзывались, да так, что начинало щипать в носу.

Иветта стояла лицом к залу, дирижируя двумя руками — не размахивая ими, как в его представлении должен был делать дирижер, а лишь показывая что-то аккуратными, сдержанными движениями кистей, тонких длинных пальцев. Борис подался вперед и следил за ними, ничего не понимая, но так, словно это были руки фокусника. Потом переводил взгляд на ее лицо — оно светилось изнутри, глаза сияли. И снова на руки — как загипнотизированный.

Когда заканчивалась песня, он выныривал из глубины, чтобы перехватить воздуха и опять погрузиться в чарующие звуки. Все первое отделение было посвящено западной средневековой музыке, Борис не понимал смысла, даже когда пели на знакомых ему английском и французском языках, и только радовался этому: слова не мешали мелодии, они сами были ее частью.

Ближе к антракту он решил, что обязательно как-нибудь поймает Иветту после концерта. Зачем и что скажет, не представлял, но точно знал: если не сделает этого, потом капитально пожалеет.

Антракт был коротким, всего пятнадцать минут, но Борис успел купить программку: небольшой листочек с бледной фотографией, под которой были перечислены все участники ансамбля, а на обороте — исполняемые произведения. Из перечня следовало, что во втором отделении петь будут уже русское — народные песни, романсы, что-то церковное.

Тенор Владимир Комаров был перечеркнут, а сверху написано от руки: Константин Румянцев. Стало быть, афиши и программки действительно печатали заранее. Борис представил, как кто-то сидел и дописывал в каждой этого самого румяного Румянцева, и от души посочувствовал.

— Скажите, пожалуйста, — он постарался как можно обаятельнее улыбнуться пожилой тетке, которая продавала программки, — а где у вас выход служебный? Знакомая выступает, хочу ее подождать.

Тетка с сомнением пожевала губу, но все-таки рассказала, с какой стороны подойти. Оставалось только надеяться, что Иветту не будет встречать… ну мало ли, все тот же Комаров. Или еще кто-нибудь.

Во втором отделении она вдруг поймала его взгляд и… узнала? По лицу пробежало что-то странное — смущение, растерянность. Чуть сдвинув брови, Иветта отвела глаза, но почему-то это раззадорило еще сильнее. Теперь он уже не столько слушал — хотя нет, слушал, конечно, еще как, — сколько ждал окончания.

Едва ансамбль раскланялся и ушел за кулисы, собрав урожай букетов, Борис рванул в гардероб. Быстро оделся и отправился на поиски служебного выхода. Толпы фанатов не обнаружилось — вообще никого, и это радовало.

Ждать пришлось довольно долго. Первым появился, держа на сгибе руки чехол с костюмом, румяный очкарик. Потом Илья Муромец с рыжей красоткой. Покосились на него синхронно, переглянулись. За ними веселым шариком выкатилась блондинка, тоже посмотрела с подозрением. Иветта вышла, о чем-то разговаривая с Томом Крузом.

— Мась, ты такси-то вызвала? — спросил тот гулким басом.

— Черт, — Иветта хныкнула. — Забыла. Сейчас вызову.

Ага, а вот это уже в тему, подумал Борис и шагнул вперед.

— Иветта!

Она остановилась, и даже в тусклом свете фонаря у выхода было видно, что покраснела. Том Круз сурово нахмурился.

— Сереж, все в порядке, — Иветта коснулась его рукава, едва не уронив чехол. — До завтра.

— Ну… до завтра, — пожав плечами, басистый Том Круз Сережа ушел.

Иветта стояла и смотрела под ноги.

— Вы меня не помните? — Борис почувствовал себя кромешным идиотом. — Мы с вами…

— В поезде ехали, — перебила Иветта. — Помню, конечно. Только я тогда ваше имя не расслышала, а переспросить неловко было.

— Борис.

— Очень приятно, — пробормотала она. — А как вы?..

— Оказался на концерте? Случайно. У меня здесь рядом встреча была назначена, но сорвалась. Увидел афишу, узнал вас. Вспомнил, как вы про свой хор рассказывали. Решил послушать. Очень понравилось. Вы правда здорово поете.

Что ты лепишь-то, придурок?! Скажите, пожалуйста, вы так здорово поете!

— Спасибо, — Иветта качнулась с носка на пятку, и ему показалось, что сейчас скажет: ну ладно, мне пора, до свидания.

— Иветта, может, вас подвезти?

— Да нет, что вы, — она замотала головой. — Я… доеду. Сама. Я далеко живу. В Московском районе.

— А я тоже, — решительно соврал Борис. — Все равно по пути.

— Ну… я не знаю. Да нет, не надо, я на такси. Спасибо.

— Послушайте… — черта с два ты на такси поедешь, Иветта! — Я понимаю, вы меня не знаете, и все такое. Давайте вы кому-нибудь номер машины сбросите.

— А вдруг вы ее угнали? — улыбнулась она, и у Бориса отлегло от сердца: поедет!

— Так, вот, — он вытащил из кармана куртки обложку с правами и техпаспортом. — К тому же все ваши певцы прошли мимо и внимательно меня рассмотрели. Включая Сережу. Так что безнаказанно вас убить и съесть не получится.

— Это да, — Иветта тихо хихикнула. — Мы вас еще в зале срисовали. Ладно, раз по пути — везите. Но номер отправлю. На всякий случай. Подержите, пожалуйста.

Она отдала ему чехол, достала телефон и переписала из техпаспорта номер. Пискнуло отправленное сообщение. Борис пошел к машине, так и не вернув платье — без него точно не сбежит! Иветта — за ним. Снял сигналку, открыл переднюю дверь, чехол положил сзади. Забил в навигатор адрес, поехали.

Теперь придумать бы еще тему для разговора. Кажется, в голове воцарился полный вакуум.

— Скажите, а вам правда понравилось? — после долгой паузы спросила Иветта.

— Очень, — он охотно уцепился за возможность разбить напряженное молчание. — Особенно самая первая вещь. Просто необыкновенная. Я про такого композитора даже не слышал*.

— Гийом де Машо? Мало кто слышал. А он был очень интересным человеком. Секретарем и личным другом чешского короля Яна Люксембургского. Не только музыку писал, но и стихи, и прозу. Его называли последним трувером — это как трубадуры, но чуть позже и во Франции. После смерти короля вернулся на родину, стал священником, продолжал писать музыку. А когда ему было за шестьдесят, влюбился в молодую девушку, причем взаимно. Но он же был монахом, поэтому все осталось платонически… ну, наверно. Считается, что ту песню, которую мы пели, он сочинил для нее — как диалог двух влюбленных. А я переписала ее на шесть голосов. Простите, наверно, вам все это не очень интересно.

— Знаете… — Борис посмотрел на нее и с трудом перевел взгляд обратно на дорогу. — Еще сегодня утром мне это было бы действительно не интересно. А вот после вашего пения — очень даже. Значит, вы сами делаете аранжировку?

— Ну, это не совсем аранжировка, — поправила Иветта. — Скорее, транскрипция. Да, для шести голосов оригинальных произведений мало. А унисон — ну, когда несколько человек поют одно и то же — в маленьком ансамбле звучит грязно. Поэтому приходится расписывать. Это сложно, но мне нравится. И результат того стоит.

— Еще как стоит!

Если б можно было вести машину, глядя одним глазом вперед, а другим вправо, он бы так и делал. Но увы. Поэтому таращился на нее на светофорах. Не замечал зеленый, сзади гудели. А еще радовался, что Московский район так далеко от Выборгского. Ехал бы и ехал, слушая мягкий низкий голос, заставляющий все внутри вибрировать, ловил бы краем глаза ее улыбку.

Но все рано или поздно заканчивается. Борис притормозил у длинного кирпичного дома, заглушил двигатель.

Ну же, давай, баран!

Так страшно не было, наверно, даже когда в первый раз приглашал девочку в кино. В седьмом классе.

— Иветта, а вы завтра вечером свободны?

Ее лицо мгновенно стало жестким и холодным, заморозив его внутренности в ледяной ком.

— Борис… В поезде у вас было обручальное кольцо. Я не…

— Я в разводе, — выпалил он, словно Иветта уже уходила. — Паспорт показать? — и тут же, не дав ей ответить, бросился в атаку: — А вы?

— А что я? — ее закушенная губа не пускала на волю улыбку. — Я не в разводе. Потому что не замужем.

Захотелось кричать «ура». И все же уточнил:

— То есть вы передумали? Не вышли?

— Нет, — она все-таки улыбнулась. — У нас репетиция завтра до половины восьмого. Мы класс в Политехе арендуем. Если хотите — заезжайте.

_________________

*Оригинальный мотет (точнее, вириле) Гийома де Машо "De tout sui si confortee", для двух голосов с музыкальным сопровождением, можно послушать в моей группе ВК в разделе Аудио