Ночная мелодия

Глава 4

Борис

— Мог бы и правда предупредить.

Оторвав взгляд от той самой скамейки, Борис обернулся. Катя стояла на пороге, туго, до писка, завернутая в голубое шелковое кимоно.

— Зачем?

Поставив кружку в раковину, он сел на диванчик у стола, словно приглашая ее присоединиться.

— Чтобы не казалось, будто меня хотят поймать с поличным.

Странное дело. Если б не ночной разговор в поезде, он бы сейчас, наверно, почувствовал себя виноватым. Но нет. Кажется, не осталось больше ничего. Месяц не виделись, но сейчас даже банального желания не было, хотя и скучал по ней. Только все та же мутная усталость и намерение покончить со всем. Навсегда.

— Кать, давай поговорим.

— Мне надо на работу.

— Твоя работа в лес не убежит. Без тебя обойдутся.

У Кати был небольшой цветочный магазинчик с двумя флористками. Десять лет назад она сама работала в нем, там и познакомились, когда Борис пришел за цветами для кого-то. Потом он выкупил магазин для нее, узнав, что хозяйка решила уехать в другой город.

— Хорошо.

Она села на стул, на самый краешек, как птица на жердочку, готовая в любой момент сорваться и улететь. Бросила на него короткий косой взгляд, уставилась себе на колени.

— Скажи мне одну вещь. Только честно. Я не спрашиваю, чего тебе не хватало тогда. Это уже не имеет значения. Зачем ты вернулась?

Катя долго молчала, он ждал, не торопил. Потом вздохнула тяжело, как будто приняла непростое решение.

— Ладно, Борь, ты прав, все это уже бессмысленно. Мы попытались, у нас не вышло. Надо иметь мужество это признать.

— Неожиданно…

Он готовился к чему-то тяжелому. К кровопролитной битве. К тому, что Катя будет упираться, отмалчиваться, огрызаться. Но только не к этому тоскливо-обреченному заключению, похожему на строчку в свидетельстве о смерти.

— Чего мне не хватало? Ума, в первую очередь. Но это я сейчас понимаю. А тогда… наверно, перчику. Уж больно у нас все было гладко, предсказуемо.

— Захотелось острых ощущений? — с горечью усмехнулся Борис.

— Не знаю. Может быть. Это правда было… как наваждение. Он приходил, покупал цветы. И каждый раз одну розу для меня. Ничего не говорил. Просто отдавал ее мне и уходил.

— Надо же, какая романтика.

Не было уже ни злости, ни обиды. Только муть на дне, черная, как деготь, едкая, как желчь. Жгла и заставляла язвить. Но Катя словно не замечала. Смотрела куда-то сквозь плитку на полу и говорила, тихо, монотонно.

— Я поймала себя на том, что жду его. Отбивалась от этих мыслей, как могла.

— Но не смогла. И долго это продолжалось — твоя великая борьба с собой?

— Месяца три. Я не оправдываюсь. Все, что я сделала, прилетело ко мне обратно.

— С чего вдруг? — возмутился Борис. — Я тебе не изменял.

— Я не об этом, — Катя покачала головой, морщась, как от боли. — Тогда… я вообще не думала о том, что будет дальше. Как затмение. Как последний день жизни.

— Кать, я сказал, теперь это неважно, что там такое было — романтика или сучьи хотелки. Все уже случилось. Во всех смыслах этого слова. Я хочу знать, зачем ты умоляла тебя простить. Зачем пришла тогда ночью.

— Ты ведь все равно не поверишь, — ее голос был похож на тусклый свет ноябрьского дня, сочащийся сквозь немытое несколько лет окно.

— Если не будешь врать, то попытаюсь. Тем более врать смысла уже нет, ты сама сказала.

— Я сразу же поняла, что натворила. Как облажалась. Ехала домой и думала: никогда больше. Ни за что. Забуду, как страшный сон. Ничего в этом не было хорошего. Совсем ничего. Лишь бы ты не узнал. Но ты увидел, а врать я не смогла. Мать потом ругала: дура, никогда нельзя признаваться, даже если под мужиком поймали. А я не смогла. И… можешь не верить… понимаю, что трудно поверить. Но я все равно тебя любила. Даже, может, сильнее, чем раньше.

— Или тебе так казалось, — Борис с трудом проглотил тугой комок в горле. — Потому что потеряла. Банально — что имеем, не храним… Знаешь, почему не верю? Потому что я через себя перешагнул, простил, постарался забыть. Да, не очень получалось, потому что трудно забыть. И все-таки простил. А ты…

— А я себя не простила, — всхлипнула Катя. — Потому что все равно уже было не так. Как мы ни старались. Думаешь, я не понимала, что все убила, своими руками?

— Вот в этом и была твоя ошибка. Вторая ошибка, Катя. Первую исправить было нельзя. Тот домик рухнул. Но мы могли построить новый. Не такой красивый и уютный, но вполне пригодный для жилья. Потому что я тоже тебя еще любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Катя, я сделал все, что мог. А ты цеплялась за прошлое, жрала себя и гробила то, что еще оставалось. И теперь уже не осталось ничего. Знаешь…

Борис встал, подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в полные слез глаза.

— Я винил себя. Думал, чем-то разочаровал тебя. Слишком много работал, уделял тебе мало внимания. Или что-то было не так в постели. Подожди, — он остановил жестом ее попытку возразить. — Не бывает, чтобы без причины. Если бы тебя все устраивало, не потянуло бы на… наваждения. Да так, что не смогла вовремя затормозить. Но сейчас… Я могу винить себя лишь в том, что не смог сказать «нет». Что держался за этот брак, даже когда стало ясно: ничего не вышло. Надо было разойтись если не сразу, то хотя бы год назад. А мы мучили друг друга, притворялись перед родителями, перед друзьями. Твой отец давно понял, что у нас все плохо.

Он вдруг снова вспомнил ту девчонку в поезде. И как подумал утром, когда увидел ее с женихом: если не разберется, значит, сама себе злобная буратина. А сам-то он кто тогда?

— Я завидую тем людям, которые умеют вовремя поставить точку.

— Я тоже, Борь, — она потянулась к нему, как будто хотела поцеловать, но остановилась на полпути. — Давай решим все это сегодня.

— Мне кажется, мы уже решили, — Борис обнял ее, погладил по волосам. — Этим разговором. Спасибо, Катя.

— Можно тебя попросить? — она отвела взгляд. — Дай мне время спокойно собраться. И найти квартиру. Не хочу к родителям.

— Тебя никто не гонит. Живи сколько надо. Если что, я пока побуду на даче.

— Да ты что? — Катя встала, дотронулась до его плеча. — Как ты оттуда на работу будешь ездить? Я постараюсь побыстрее. Разведемся в загсе, без суда?

— Конечно. Подай сама заявление через интернет. А сейчас извини, я лягу. Ночь не спал.

Он ушел в гостиную на диван и уснул, кажется, раньше, чем коснулся головой подушки.

Когда настраиваешься на войну, а противник вдруг выходит навстречу с белым флагом, это обескураживает. Победы тут не могло быть по определению, скорее, ничья, но Борис чувствовал себя проигравшим.

По жизни — проигравшим.

Стоило встать на паузу и обдумать, как жить дальше. Сделать это, находясь под одной крышей с почти уже бывшей женой, было проблематично. Новое жилье она себе нашла, но освобождалась квартира только через неделю. Поэтому, закончив все дела с кирпичным клиентом, Борис все-таки собрался и поехал на дачу в Кирилловку. Затарился по пути продуктами и всем необходимым, чтобы не возвращаться, пока Катя не переедет.

Конечно, назвать дачей доставшуюся от деда развалюху в ста пятидесяти километрах от Питера можно было с большой натяжкой. В этой деревне уже лет тридцать не водилось постоянных жителей, только приезжающие отдохнуть от цивилизации бирюки-отшельники. Борис наведывался в Кирилловку раз в год — посмотреть, все ли в порядке с ненужным имуществом. Не сгорел ли домик, не рухнул ли под тяжестью снега. Лет пять пытался его продать, но желающих не находилось. И вот вдруг пригодился.

Обогнув Волхов по окраине, Борис проехал еще километров двадцать по разбитому шоссе и свернул на грунтовку, ведущую к деревне. Дом деда Филиппа стоял на отшибе, у самого леса. Сентябрь еще толком не вошел в свои права, но деревья уже тронуло желтым и красным. Границы участка обозначали жердины, положенные на рогульки. Опустив одну из них, Борис загнал машину на заросшую бурьяном лужайку.

Открыл дом, включил электричество, растопил печь. Обошел все вокруг, осмотрел, поздоровался с соседями, принес воды из колодца. Все, можно жить. Хоть и любил он комфорт, в целом был неприхотлив. Главное — чтобы тепло и сухо, ну и пожевать чего-нибудь.

Вечером пришли тоска и соседская собака. Борис сидел на веранде в скрипучем кресле с кружкой глинтвейна, закутавшись в плед и глядя на звезды. Собака молча лежала у его ног и думала о своем.

Он уехал, потому что не мог находиться рядом с Катей. Если бы они разошлись со скандалом, ненавидя друг друга, было бы намного проще. Развод «по-хорошему» — это мина-ловушка. Особенно если оставаться в одном доме. Потому что сложно избежать сожалений и сомнений в правильности принятого решения. Потому что все как бы намекает: мы ведь можем разговаривать мирно и договариваться, мы понимаем друг друга — как в то время, когда любили. А может, все это еще не до конца ушло?

Здравый смысл говорил, что вернуть ничего уже нельзя, но память и тело отказывались верить. Ночами Борис лежал на диване — и думал о Кате. О том, как все между ними только начиналось. Как встречались, занимались любовью.

Он хотел ее. И она была рядом. Всего несколько шагов между гостиной и спальней. Как-то раз он встал, прошел эти несколько шагов, остановился, держась за ручку двери… и вернулся обратно. А на следующий день уехал на дачу.

Борис понимал, что это последний всплеск. Надо просто перетерпеть, переломаться. Он мог, конечно, вернуться в город, окунуться с головой в работу, чтобы отвлечься от этих мыслей. Пожить неделю у родителей или снять номер в гостинице. Но… лучше было держаться от Кати подальше. В самом буквальном смысле — на расстоянии. Потому что поддайся они сейчас соблазну попробовать еще раз — и увязнут в этом болоте навсегда.

День шел за днем — совершенно одинаковые, отличные друг от друга только солнцем или дождем. Когда моросило или лило, сидел у печки, читая сваленные в тумбочку детские книги полувековой давности. Они пахли старой бумагой, так сладко и так тревожно.

Чтоб к веселой репкеПо ночам не лазал, Он веревкой крепкоЗа ногу привязан. Он все охал: ох да ох. Ох, пролаза он — горох*.

Когда вылезало солнце, звал соседскую собаку и шел в лес, далеко-далеко в шелестящую листьями тишину. Под ноги бросались грибы, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Он приносил их домой и жарил с картошкой на дореволюционной чугунной сковороде. А вечером пил чай из латунного тульского самовара с медалями.

Сидя на веранде, глубоко за полночь, Борис разматывал свою жизнь, как кошка клубок. Жизнь счастливчика Лаки, которого при рождении поцеловала в попу фея удачи. Вот только поцелуй, как выяснилось, имел короткий гарантийный срок.

Родился Борис в Женеве, где работал отец — сотрудник консульства. В Питер приехал в возрасте пяти лет, зная, помимо русского, еще три языка: английский и французский свободно, немецкий сносно. Учился в английской спецшколе, последние два года в экономическом классе. Окончил с золотой медалью и поступил на бюджет в Академию госслужбы. Занимался плаванием и вольной борьбой, немного рисовал.

Модельным красавцем Борис не был, но девушки от него млели, подтверждая тезис, что самый сексуальный орган мужчины — это мозг. Барышни в Академии учились непростые, а он выбрал, как говорил его отец, Элизу Дулиттл**. Катя, жившая с родителями в окраинных гарнизонах, сменившая штук пять школ-интернатов, действительно не могла похвастаться хорошим образованием, но вряд ли кто-то назвал бы ее глупой или невоспитанной.

Работать помощником арбитражного управляющего он начал еще на последних курсах, сразу с приличной зарплатой. Финансовых проблем у него вообще никогда не было, возможно, благодаря умеренным запросам. Квартира в центре досталась по наследству от бабушки. И в то же время Борис вовсе не был избалованным мажорчиком, на которого с неба валились пироги, только успевай разевать рот. Впахивал будь здоров, и в школе, и в Академии, и на работе.

Все в его жизни складывалось удачно. Так удачно, что рано или поздно эта звездная дорога должна была закончиться. Хотя бы уже только потому, что иначе не бывает.

_________________

*Стихотворение из книги 70-х годов прошлого века. Автора нагуглить не удалось

**Элиза Дулиттл — героиня пьесы Бернарда Шоу "Пигмалион", цветочница