Ночная мелодия

Глава 22

Борис

Все было бы идеально, если б только идеальное существовало в природе. Нет, все шло великолепно. Барселона, Новый год. Секс — за исключением одной мелочи, на которую, наверно, не стоило обращать внимания, но он все же обратил.

Альцгеймера вынесли за скобки, однако Борис прекрасно понимал: вынесли временно, а так он всегда будет в их с Ветой отношениях невидимым третьим. Главная задача — не позволять ему тянуть одеяло на себя. Пусть сидит тихо в уголке и курит бамбук.

Но вот четвертый — блин, это уже прямо какая-то шведская семья! — его напрягал гораздо сильнее. Потому что Алик то ли будет, то ли нет, а вот чертов Змей присутствовал здесь и сейчас. В буквальном смысле чертов.

Когда Вета в самолете сказала про татуировку, Борис списал все на обычные подростковые комплексы, которые почему-то не прошли с возрастом. Оценил по себе, потому что сам набил филина в шестнадцать лет, когда ну очень хотелось быть — или казаться? — крутым. В шестнадцать девочки еще не слишком ценят интеллект, а Борис тогда хоть и занимался спортом, все равно выглядел малость дрыщевато и не малость прыщевато. Рейтинга филин ему не добавил, но нравился и никаких неудобств не причинял.

«Змей», сказала Вета, и он подумал, что это какая-нибудь кобра. Или дракон. Все оказалось намного хуже. Падший ангел — это не просто комплексы, это глубже. И гораздо сложнее. Сама по себе татуировка ему не мешала, хотя, по правде, выглядела довольно безобразно и Вете, нежной и женственной, совершенно не шла. Не нужно было быть психологом, чтобы понять: Змей стал материальным выражением бунта против жизненных установок, причем не вложенных, а вбитых лопатой. И бунт этот, судя по нескольким моментам, которые он успел заметить раньше, был неудачным. Глупая фраза о том, что обычно она не такая дикая нимфоманка, подтвердила это железно.

Потому что он еще не встречал настолько чувственной и отзывчивой в сексе женщины. О такой можно было лишь мечтать. Но, кажется, кто-то припорошил ей голову, что секс — это постыдно. И хотя Вета с этим явно была не согласна, что-то такое в глубине все же плескалось. В той глубине, где у каждого живут свои чудовища.

Интересно, кто же это был? Бабушка? Вета как-то вскользь обмолвилась, что в детстве ходила с ней в церковь, но вообще разговоров о религии избегала, как чего-то неприятного.

Обсуждать эту темную тему сейчас было не к месту и не ко времени, но Борис понимал: рано или поздно она всплывет. И тогда гипотетический Альцгеймер покажется милой чепухой.

Впрочем, кое-что прорезалось уже сейчас.

Новогодней ночью они надолго в ресторане не задержались. Полюбовались вместе со всеми фейерверком с балкона, немного потанцевали и вернулись в номер — продолжать начатое в прошлом году.

— Я бы не отказалась весь этот год так провести, — сказала Вета новогодним утром — хорошо за полдень.

— И не только этот, — согласился Борис. — Хотя иногда из постели все-таки придется вылезать.

— Ладно. Давай вылезем. Посмотрим немного на Барселону не с балкона. Всего-то полтора дня осталось.

Договорились, что второго покатаются по городу на туристическом автобусе, а сейчас просто погуляют по центру. Доехали на метро до площади Каталонии, оттуда пешком по бульвару Рамбла с заходом на центральный рынок Бокерия, где перекусили омаром, запивая белым вином. Сворачивали в узкие боковые улочки, выпили кофе на Королевской площади, вышли к Старому порту, а оттуда по набережной, нога за ногу, обратно к гостинице.

Разговаривали о чем придет в голову, пока Борис вдруг не назвал Вету полным именем.

— Когда ты так говоришь, мне даже начинает нравиться, — улыбнулась она. — Иветта…

— Я так и не понял, почему тебе не нравится. Красивое же имя.

— Красивое, но… Ну какая я Иветта? Оно мне совершенно не подходит.

— Неправда, — возразил Борис. — Я уже говорил, оно тебе очень идет. Хорошо, как ты сама себя называешь?

— В смысле? — Вета чуть порозовела. — Сама для себя?

— Ну вот если спрашивают, как тебя зовут, что первое в голову приходит? Не то, что говоришь, а именно первая мысль? Ну вот я, например, для себя Борис, а не Боря, не Боба и не всякое прочее, как меня еще называют.

Она покраснела сильнее. Долго молчала, потом все-таки сказала, глядя на море:

— Мася. Нет, Маська.

— Почему? — опешил Борис и тут же вспомнил: действительно слышал это от кого-то из ее певцов.

— По фамилии. Максимова — Макся — Мася. Маська. Так в музыкалке звали, потом в училище перекочевало. И в хор.

— Да понятно, что по фамилии. Но почему ты так себя зовешь? Может, конечно, с их стороны это по-дружески, но знаешь… режет ухо. И, кажется, тебе самой не нравится, — она молча покачала головой. — Вот уж это имя тебе точно не идет. Что-то такое… пренебрежительное. И знаешь… — Борис не собирался об этом говорить, но не удержался: — Говорит о твоем отношении к себе.

Глаза Веты налились слезами, и она уткнулась носом в его плечо.

— Наверно. Я тебе не рассказывала… Когда мы с Володькой расстались, он в тот вечер сказал, что мы — наш ансамбль — сборище лузеров. Для меня это стало последней каплей. Одно дело, когда ты думаешь об этом сама, и совсем другое — когда такое в лоб говорит мужчина, за которого собираешься замуж.

— Ага, — Борис обнял ее за талию. — То есть ты считаешь себя лузером, для которого кошачья кличка — самое подходящее имя? Ладно, можешь не отвечать. Рассказать тебе немного про лузеров? Так, чисто справочно?

Уродина Золотая рыба только обозначилась вдалеке, идти оставалось еще прилично, как раз к ужину добраться. Можно было рассказать кое-что из своей биографии. Потому что вырос Борис в такой… вполне лузерской семье. Хотя никто этому, наверно, не поверил бы. Ну да, все относительно. Кому щи жидкие, кому жемчуг мелкий.

— Дед мой был… лицом, приближенным к императору. Ну почти. Знаешь, кто такой был Романов? Нет, не тот, другой. Первый секретарь обкома партии, в семидесятые — восьмидесятые. Дед работал у него в аппарате и был с ним на «ты». А его брат преподавал в МГИМО. Разумеется, мой отец туда поступил, как же иначе.

— Ну и кто в этой истории лузер? — хмыкнула Вета. — Пока все с золотой поварешкой во рту.

— Не гони, ямщик. Женился отец на последнем курсе на своей однокласснице. По безумной любви, разумеется. Мама заканчивала в Питере институт сценических искусств, тогда еще ЛГИТМиК. Она была там примой, и ее ждали в театре Ленсовета. А вместо этого уехала с отцом в Женеву. Ее театральная карьера закончилась, так и не начавшись. Мне кажется, не было ни одного дня, когда бы она об этом не жалела. И про себя, и вслух тоже.

— Ну, Женева — хоть какая-то компенсация.

— Женева — да. Но мы ведь про лузеров, правда? Отца туда отправили сразу после выпуска. В консульство. Конечно, на должность «подай — принеси», и все равно это был роскошный старт. Отсидел он там два срока, шесть лет, а вернулся в девяносто втором совсем в другую страну. Тогда партийные функционеры массово подались в бизнес, а вот дед попал под раздачу. Капитально попал. Вынесли со всех постов, чудом не сел. Ему тогда уже шестьдесят было, отец поздний ребенок. Ушел на пенсию, оставил бабушке квартиру, я в ней сейчас живу, и уехал под Волхов — там домик-развалюшка.

— Кажется, я догадываюсь, что было дальше, — вздохнула Вета.

— Все предсказуемо. Брат деда в Москве умер, и отец из «сына-племянника тех самых Артемьевых» превратился вдруг в «мальчик, а ты вообще кто?». Вместо новой командировки — кадровый резерв. Предложили какую-то позорную мизерную должность в МИДе, но он психанул, бахнул дверью и уехал в Питер. Там кое-какие связи еще остались, устроился в международный отдел областного совета профсоюзов. Со стороны выглядело, что у нас все в шоколаде, жили-то мы по тем временам получше многих. И я сам так думал класса до третьего. Со мной родители, разумеется, своими проблемами не делились.

— И как догадался? Что не в шоколаде?

— Однажды они очень громко поскандалили, и, как водится, вывалили друг на друга все свои неоправдавшиеся ожидания. Уж не знаю, чего отец от матери ждал, может, что будет уютной домашней женой, как в Женеве, а вот она ему припомнила свою убитую театральную карьеру. Ее после возвращения так никуда и не взяли, работала в билетном отделе Александринки. И то, что взамен она ничего не получила. Они чуть не развелись, но как-то выплыли. А я с детства был такой, знаешь, башковитый, и уже тогда смекнул, что надеяться надо только на себя. Связи — это хорошо, но они сегодня есть, а завтра ку-ку.

— Да, пожалуй, — Вета взяла его под руку. — Хотя далеко не все зависит от твоих усилий. Я, к примеру, не могу изменить свой голос.

— Ну, допустим, смогла бы, — Борис пожал плечами. — Крекс-пекс-фекс — и у тебя богическое контральто. Что дальше? Пошла бы в хор Мариинки? Стала бы второй Нетребкой?

— У Нетребко сопрано, — буркнула она. — Нет, я не солистка ни разу, это совсем другая натура. По жизни я не очень общительная, а вот в работе мне команда нужна.

— Ну, значит, стояла бы со своим богическим контральто седьмой снежинкой в пятом ряду. И считала бы себя еще большей лузершей. Одна радость, что в Мариинке. А так ты на своем месте, невооруженным взглядом видно.

— Борь, да не в этом дело, — Вета страдальчески скривилась. — Совсем не в том, что я не солистка с богическим контральто. Я знаю, что я на своем месте, и мне это нравится. Но у меня… знаешь, такой комплекс отличницы. Вижу все свои косяки и страдаю из-за этого. Кажется, что кто-то скажет: да она недоучка малограмотная, консерваториев не кончала, а туда же лезет.

— Нет, Вета, — рассмеялся Борис. — Комплекс отличника — это у меня. Был и есть. У нас в классе училась девочка Маша, из-за четверок рыдала до истерики, ее родители за них наказывали. А я хоть и не рыдал, но очень переживал. Меня не наказывали, нотаций не читали, я сам знал, что недотянул, сделал что-то хуже, чем могу. Я, знаешь, такой очень самолюбивый и тщеславный чувак, мне нравится, когда говорят: «Артемьев круче всех». Со временем научился использовать это к своей выгоде. Не циклиться на ошибках, а воспринимать их как опыт. А у тебя другое. Это называется «синдром самозванца». Лжедмитрия. Ты обесцениваешь свои достижения и выпячиваешь косяки, за которые тебе якобы должны дать пинка под зад. И объясняешь их тем, что не закончила консерваторию. Удобное такое объяснение. Ты правда думаешь, что консерваторский диплом сделал бы тебя суперпрофи? Чем бы ты тогда объясняла себе свои ошибки? Общей бездарностью?

Вета кусала губы и молчала. Борис прекрасно понимал, что этот разговор — первый, но вряд ли последний. Другой плюнул бы и забил. Для него важным было только одно: она хочет быть с ним. Все остальное — челлендж. Чем сложнее задача, тем сильнее заводит. Он чуть не отказался от нее, когда не видел отправной точки: ее интереса. Теперь все было иначе, и сдаваться он не собирался.

— Один человек говорит: мне не повезло. А другой: я неудачник. Чуешь разницу? Моим родителям по жизни здорово не везло. Это, кстати, еще не все. Когда я был в пятом классе, отцу предложили поехать в консульский отдел посольства в Танзании. Днище для опальных дипломатов. Меня с собой не взяли, с бабушкой оставили. Отцу сказали: три годика посидишь там, а потом поедешь консулом в приличную страну. Куда он поехал? В Боливию на два срока. Хрен редьки не слаще. Я там у них был один раз. Трындец полный. Потом отец в Москве остался, так в МИДе и работает. И они с матерью оба считают, что их жизнь не удалась. А что тогда говорить тем, которых выперли из страны в двадцать четыре часа и навсегда закрыли выезд за границу? Мне тоже иногда капитально не перло. Но лузером я себя не считал. Даже когда выть на луну хотелось.

— Тебе можно позавидовать, — грустно улыбнулась Вета.

— Не надо, — Борис обнял ее за плечи. — Зависть хороша, если мотивирует на что-то созидающее. А просто так — вот правда, не стоит. Только хуже себе делать.