Ночная мелодия

Глава 18

Борис

Сначала он просто ничего не понимал. Потом стал злиться. Потом решил, что нефиг долбить лбом закрытую дверь. Нет так нет, белый свет клином не сошелся. Между нами, мальчиками, девушка с больши-и-ими тараканами в голове, породистыми, откормленными. Показалось, будто может у них получиться что-то особенное, потому что сама она особенная. Но… показалось, да.

Когда Иветта в очередной раз сказала, что встретиться не получится, потому что она страшно занята, Борис ответил «окей» и нажал на отбой с намерением больше никогда ей не звонить. А поскольку сама она ему тоже не звонила, на этом все должно было закончиться.

Обидно, досадно — но ладно. Переживем. Да, собственно, и переживать-то особо нечего. Потому что ничего толком и не было. Тот поцелуй на Стрельнинском пляже так и остался единственным.

Тогда он вез ее домой и думал: нет худа без добра. Печально, что все так с ее бабушкой, но, может, это подтолкнет Иветту к нему. Нет, он вовсе не демонстрировал какое-то показное сочувствие, преследуя свои цели. Старался поддержать искренне — потому что знал, каково это: когда тяжело уходит близкий человек.

Отец досиживал свой последний срок консулом в Боливии, когда деду Филиппу поставили диагноз. Слишком поздно. Три месяца — тоже три месяца. Они с Катей забрали его к себе в город. Может, в хосписе было бы лучше, но дед просил не отдавать его в больницу. Говорил, что не хочет умирать на казенной койке. Сидели рядом с ним по очереди, ухаживали как могли, делали уколы. Наблюдали, как он угасает.

А ведь именно после этого, через несколько месяцев после смерти деда, Катя пошла вразнос. И, пожалуй, впервые Борис соединил между собой эти два факта. Нет, прямую связь искать не стоило, для нее дед не был таким уж близким человеком. Но эти три месяца прогрызли в них обоих эмоциональную дыру, а вакуум — он такой, тянет в себя то, что окажется рядом, нужное и ненужное. У него хотя бы была работа. И очень жаль, что не понял еще тогда.

Теперь ему хотелось поддержать Иветту, чем-то помочь. Просто быть рядом. Но… похоже, этого не хотела она.

После той поездки за три недели они встретились всего два раза. Ему подвалило работы, не такой, чтобы сидеть, не отрывая задницы, с утра до ночи, но достаточно напряженной, и свободный вечер удавалось выкроить далеко не всегда. Но оказывалось, что именно в эти вечера Иветта занята. Например, они ехали с концертом в другой город. Или у нее были какие-то важные дела. Или просто говорила: «извини, сегодня не смогу».

Те две встречи, которые все-таки состоялись… Это была какая-то совсем другая Иветта. Невеселая, напряженная. Теперь говорил в основном он, а она слушала, кивала, находясь при этом где-то за тысячу километров. Спрашивал: может, что-то случилось? Нет, отвечала Иветта, устала, не очень хорошо себя чувствую, программа новая тяжело идет. Но он знал: это неправда. Или не вся правда. Казалось, между ними вдруг выросла стена.

В конце концов ему надоело.

Хватит. Прощай, Иветта. Насильно мил не будешь.

Сказав это вслух, не без надутого пафоса, Борис даже повеселел немного. Сходил в бар со знакомыми, на следующий день отпахал два часа в тренажерке, взял телефон у новой симпатичной инструкторши. А вечером, вместо того чтобы позвонить ей, вдруг обнаружил себя в Контакте, в группе ансамбля «Мелодика». Изучающим расписание концертов.

Обнаружил, разозлился, закрыл все. Налил коньяку, включил боевик.

Ни фига не помогло.

Потому что… что-то тут было не так. Словно мигала крошечная сигнальная лампочка.

Да что тут могло быть не так? Все вполне прозрачно — не зашло. Бывает.

Нет, Борис Викторыч, лукавишь. И прекрасно это знаешь. Тут что-то другое.

Да не все ли равно? Какой смысл докапываться, если она не хочет тебя видеть?

Ну-ка, ну-ка, правда не хочет?

А ведь нет. Тут такое… как будто одной рукой отталкивала, а другой держала. Как будто и хотела, но что-то мешало. Можно было бы заподозрить хитрую игру, как у Натальи. Но нет, не тот типаж.

Еще раз: не пофигу ли?

Нет. Не пофигу. Потому что стоило признать: зацепила эта девочка, еще как зацепила. И не отпускает.

Те проблемы, которые он решал по работе, в большинстве случаев были связаны именно с людьми. Иногда приходилось здорово поломать голову, посмотреть с неожиданной точки зрения, чтобы их раскусить. И вот тут та же чуйка намекала: все не так просто.

Убрав в бар бутылку и бокал, Борис выключил телевизор и свет, сел в качалку, закрыл глаза.

Думай, голова, думай.

Все началось в тот день, когда они ездили в пансионат. Именно тогда, не позже. Потому что до этого все шло хорошо. А когда привез домой и спросил, как насчет завтрашнего дня, словно раковина захлопнулась. «Не знаю, позвони». Позвонил — и услышал сухое «извини, сегодня не получится».

Не поцелуем же он ее так напугал, кстати, довольно целомудренным. Да и не возражала. Нет, что-то произошло за то время, когда она была в пансионате. Потому что вышла оттуда такая, словно небо на голову рухнуло.

Бабушка. Умирает. Три месяца максимум.

Нет. Не то. То есть то, но не совсем. Что-то рядом, но другое. Так реагируют на свежую новость, которая обухом по голове. А у бабушки Альцгеймер уже шесть лет. Или семь? Из них два года в пансионате. И то, что Иветта ее два месяца не навещала, дела не меняет. Потому и не навещала, что смысла в этом уже не было, сама говорила. Даже если бабушка за это время резко ухудшилась, все равно не повод нырять с головой в депру и отпихивать того, кто может поддержать. Любая острая боль со временем становится тупой, а перспектива ее прекращения, как это ни цинично… ну не радует, конечно, но и не ужасает.

Что-то другое…

Она собиралась поговорить с врачом. И, судя по всему, поговорила. Что такого он мог ей сказать — обрушившего небо?

Может, что-то по содержанию в пансионате? Например, повысилась цена, не хватает денег?

Нет, Иветта достаточно много рассказала о себе, чтобы понять: она из тех, кого проблемы мобилизуют. Но только решаемые проблемы. Деньги она нашла бы. Значит, что-то от нее не зависящее.

О чем можно говорить с врачом? Разумеется, о болезни.

Об Альцгеймере Борис знал не больше рядового обывателя, поскольку вплотную никогда не сталкивался. А может, тут как раз собака и зарыта?

Он взял телефон и вышел в сеть. Одна статья, вторая, третья.

Стоп… кажется, тепло.

От пяти до десяти процентов всех случаев — наследственные.

Нет, она должна была об этом знать и раньше.

Наверняка знала. Но врач мог как-то отчетливо потыкать носом. В связи с тем, что бабушка умирает. Потому что такая реакция — это о себе, не о других. С ней самой что-то не так. А что тут может быть не так? Именно вот это самое.

Нет, не складывается. Или просто мало инфы?

Читаем дальше.

Обычно начало после шестидесяти пяти, самые разные причины, изредка случаи генной мутации, повышающей риск. Нет, это мимо. Ранний Альцгеймер — гораздо реже, но в большинстве случаев наследуется по прямой линии, вероятность передачи — высокая. От одной до трех генных мутаций, вероятность развития болезни от пятидесяти до ста процентов.

Ого!

Так… А теперь повернем зеркально.

Это у его бабушки Альцгеймер, это ему врач сказал: Борис, риск заболеть — очень высокий. Мир рухнет? На какое-то время — да, без сомнения. Что дальше? Утонет в фатальной скорби? Засунет голову в песок, притворившись, что ничего не слышал? Или попытается уточнить информацию — насколько все плохо?

Так, анализы… Да, делают. Можно выяснить, что с генами все в порядке и риск болезни не выше, чем у человека без дурной наследственности. Или что стопудово заболеешь. Или что риск высокий — от пятидесяти до семидесяти процентов. А еще можно скорректировать образ жизни так, что болезнь начнется позже — если, конечно, раньше не умрешь от чего-нибудь другого.

Анализ сложный, делают долго. Он бы сделал. Тот случай, когда лучше знать, чем не знать. Ну, для него — точно. А Иветта? Ей как?

Тут Борис задумался. Слишком мало данных для аналитики. В смысле, он слишком мало еще ее знает. Он, конечно, мог ошибаться, но… скорее, да, чем нет. Хотя, может быть, и не сразу, сначала все обдумает как следует.

Если принять это за отправную точку, многое становилось понятным. Откуда все эти ее «занята» и «не могу». Рассказать — он бы тоже не стал, несмотря на возникшее между ними доверие. Слишком тоненькая ниточка, чтобы рубануть по ней такой новостью. Возможно, он вел бы себя иначе, но сейчас это было не особо интересно. Чтобы наметить дальнейшую тактику, он должен был влезть в шкуру Иветты, попытаться понять ее.

Вариантов Борис видел два. Первый — она хотела все закончить, но так, чтобы инициатива исходила от него. Чтобы разозлился, плюнул и послал ее лесом. Если так, то у нее почти получилось. Кто-то другой точно послал бы. Да и он фактически уже это сделал, но передумал.

Второй — тянула время до того момента, когда получит результат. Вот тут как раз в тему было насчет одной рукой оттолкнуть, а другой придержать. Похоже, Иветта думала, что у них может получиться серьезно, но не хотела этого при положительном результате анализа. Тут, конечно, было о чем поспорить, хотя точно не сейчас.

Хорошо, подождем.

Борис дал ей и себе время до конца января, прикинув, что анализ делают от полутора до двух месяцев, но Иветта могла решиться на это не сразу. Если все будет продолжаться в том же духе, он просто задаст вопрос в лоб.

Конечно, он мог ошибаться. Возможно, она не сдавала анализ. Или вообще все эти странности никак не связаны с бабушкиным Альцгеймером. Ну мало ли. Может, жених снова на горизонте нарисовался, и Иветта не знает, то ли к нему вернуться, то ли все же что-то новое начать.

Ничего, мы подождем. Ждать — это мы умеем.

Хотя было непросто, конечно. Он даже не знал, что неприятнее: когда она говорила, будто занята, или когда все же соглашалась встретиться, но при этом словно прятала в кармане заряженный пистолет: не приближайся. Какой смысл был в этих встречах? Только мучила обоих.

Борис держал себя в руках — вежливым, внимательным, мягким и пушистым котиком. Делал вид, будто не замечает ее сдержанности и напряженности. А от нее разве что током не било. Не девушка, а электрический скат.

Он все понимал — вынеся за скобки то, что мог и ошибиться в своих заключениях. Но иногда срывало. Нет, не при Иветте, конечно, дома. Злился, матерился, пинал мебель. Одевался, шел в бар, мрачно сидел за стойкой.

На кой хрен ты мне сдалась, дура?!

Да вот сдалась. Такая, какая есть. Со всей своей махровой дуростью и потенциальным Аликом. Вместо того чтобы сделать ноги, втюрился, как идиот. У самого, по ходу, в голове полный трындец.

Когда она шла рядом ощетинившимся ежом, сложнее всего было не впечатать ее в ближайшую стену и не целовать так, чтобы армия тараканов начала выпрыгивать из ушей. Не сгрести в охапку и не увезти к себе домой, даже если будет упираться. Да, сложнее всего было изображать зайчика-котика — потому что хотелось быть грубым и наглым засранцем, который добивается своего. Может, на один раз это и сработало бы. Но одного раза ему было мало.

И все же небо решило не испытывать его терпения до конца. Ждать января не понадобилось. За неделю до Нового года он позвонил ей и спросил, ни на что особо не надеясь:

— Вета, ты как завтра?

— Репетиция вечером, — ответила она после такой долгой паузы, что рука потянулась нажать на отбой. — Приезжай в полвосьмого к Политеху.

— Хорошо, до завтра.

Это был один из тех вечеров, когда хотелось плюнуть и забить. Дама по имени надежда пошла прогуляться и, видимо, тоже засела где-то в баре. С каким-нибудь более удачливым чуваком. Показалось, что откусил больше, чем может прожевать.

Какой смысл ждать до конца января, что-то там выяснять, убеждать? Все равно ничего не выйдет. Так, может, лучше покончить с этим прямо сейчас?

С неба сыпалась какая-то грязь, сырой ветер забирался под воротник — не погуляешь.

— Пойдем куда-нибудь поедим? — предложил Борис, слегка коснувшись губами ее щеки.

— Давай, — кивнула она, спрятав руки в карманы. — Можно в то же кафе, где тогда были.

Где были в первое свидание… Ну что ж, символично. Где начали, там и закончим.

Шли молча, думая каждый о своем. Борис сочинял какие-то подходящие слова, а они не складывались. Было так паршиво, хоть подвывай ветру.

Но когда сели за стол и сделали заказ, он вдруг понял: что-то изменилось. Нет, Иветта по-прежнему витала где-то за тридевять земель, но если раньше это было напряженным ожиданием, то теперь она напряженно о чем-то размышляла. Эту разницу он почувствовал очень хорошо.

— Ну что, — он взял из стаканчика салфетку, сложил вдвое, еще раз вдвое, — получила результат?