Ночная мелодия

Глава 17

Иветта

Проснулась Маська в десятом часу. Шторы задернуть забыла, в окно нахально лезло солнце, вполне так яркое для ноября. Она тянулась и мурлыкала по-кошачьи, до смешного счастливая. И причиной, как ни странно, был вчерашний недопоцелуй.

Борис ей нравился, но торопиться не хотелось. Вероятно, она по жизни была такая тормознутая, но не понимала, как можно увидеть мужчину, тут же захотеть его до мокрых трусов и с готовностью раздвинуть ноги на любой подвернувшейся поверхности. Потом — да, как угодно, но в первый раз… Ее желание должно было созреть, как яблоко. Меньше всего хотелось повторения истории с Никитой.

С Пашей Маська встречалась почти три года. Познакомились, когда им было по шестнадцать, занимаясь вокалом у одного педагога. Целый год гуляли, ходили в кино и на концерты, неуклюже целовались в парадной. И когда все плавно дошло до секса, получилось как-то естественно, без страха и напряга. С Володькой — быстро, но все же она долго была в него влюблена. А вот с Никитой…

Сталкивались в коридорах, в буфете, в преподавательской, здоровались, перебрасывались парой фраз. Потом они с Машей собрались в Мариинку на «Аиду», но та не смогла, и вместо нее пошел Никита. Маська подозревала, что все это было хитро задумано, но ни тот, ни другая, разумеется, не признались.

Сходили в театр, Никита проводил ее до дома, предложил встретиться. Маська согласилась: он был ей симпатичен, даже, пожалуй, нравился. Но обернулось все совсем не так, как хотелось бы. На втором свидании напор был таким, что опомнилась она, когда Никита уже ушел в душ. После того как все произошло. И не сказать, что было плохо, нет. Но… она не хотела — вот так, сразу. Просто сдалась.

Так и пошло. Во всем. Никита давил — Маська прогибалась, соглашалась. Пока не поняла, что это ей до чертиков надоело. Вообще парнем он был вполне неплохим — но точно не для нее.

То, что Борис, явно собираясь ее поцеловать, остановился на полпути, означало: торопиться и принуждать не будет. С ним действительно было легко, спокойно и уютно. Тепло — как в этом пятне утреннего солнечного света. А для Маськи это значило больше, чем безумные страсти. Нет, секс она любила, особыми комплексами не страдала, но открытость и доверие в процессе ценила больше, чем изощренную технику и готовность партнера трахаться двадцать пять часов в сутки, хоть на потолке, хоть на Дворцовой площади.

Положа руку на сердце или еще куда-нибудь, когда она смотрела на Бориса или думала о нем, в животе определенно теплело. Но это не означало, что была готова лечь с ним в постель после трех встреч — «нулевой меридиан» не в счет.

Кстати, имелся еще и Змей. Непоследний фактор торможения. Пожалуй, единственный ее комплекс. Маська его отчаянно стеснялась, особенно учитывая, что всех троих ее мужчин он здорово шокировал — хотя и по-разному.

«Вау, крутяк! — сказал обалдевший Пашка. — Ну ты, Ветка, даешь!»

«Маська, это что за хрень?» — хмыкнул Володька.

Никита и вовсе поинтересовался, скривившись, о чем она думала, набивая такое. Хорошо хоть не до секса спросил, а после.

Так что… Борису она предпочла бы продемонстрировать Змея, когда между ними сложится нечто более прочное, чем простой интерес.

После завтрака Маська взяла телефон и позвонила Марине.

Она не была в пансионате с того дня, когда рассталась с Володькой. Два месяца назад. Марина оказалась права: то просветление было последним. Бабушка угасала, все глубже погружаясь туда, откуда не возвращаются. Ехать в Красное село, чтобы убедиться в этом воочию, у Маськи не было душевных сил. Бабушка ее все равно не узнала бы. Но Марине звонила регулярно и попросила ставить в известность, если что-то изменится, неважно, в какую сторону.

И все же надо было навестить. И поговорить с врачом, чтобы хотя бы приблизительно знать, к чему готовиться. Нет, даже не к чему — это и так было ясно, — а когда.

— Вадим Андреевич уволился, — ответила Марина на ее вопрос о лечащем враче. — Его пациентов пока взял заведующий, Иван Аркадьевич. Он хотел с вами поговорить, когда приедете.

— Что-то серьезное? — испугалась Маська.

— Не знаю. Кстати, он сегодня весь день будет, до вечера.

Закончив разговор, Маська задумалась. С одной стороны, не хотелось терять это волшебное настроение. С другой, возможно, именно оно помогло бы справиться с тем, что предстояло увидеть и услышать. Она прекрасно понимала: ничего хорошего ждать не стоит.

Насчет Бориса тоже были колебания. Он, конечно, сам предложил ее отвезти, но не будет ли это… как-то слишком для короткого знакомства? И все же Маська решила ему позвонить: в такой момент хотелось поддержки. Пусть даже просто побудет рядом.

Борис приехал через час. Всю дорогу болтали, смеялись, но чем ближе подъезжали к Красному селу, тем сильнее скребли на душе кошки.

— Я погуляю, а ты позвони, когда выходить будешь, — сказал Борис, припарковавшись у пансионата.

Бабушку Маська все-таки навестила. Открыла дверь палаты и замерла на пороге, засомневавшись, туда ли попала.

С сентября бабушка, довольно-таки полная, похудела вдвое. Прижавшись к стене, на кровати сидела сморщенная дряхлая старуха с мутными глазами и трясущейся головой. Скрюченные пальцы теребили полу халата, из уголка рта стекала нитка слюны. Глядя в одну точку, она быстро-быстро говорила что-то неразборчивое.

— Господи… — в ужасе выдохнула Маська.

— Она почти ничего не ест, — покачала головой Марина. — Ставим капельницы, но… Иветта Николаевна, готовьте себя к тому, что осталось недолго. С ее формой болезни она и так прожила дольше обычного.

Маська понимала, что бабушка ее не узнает, но все же подошла, обняла. Та отшатнулась с криком, больше похожим на вой дикого зверя.

— Иветта Николаевна, вам лучше уйти, — Марина потянула ее за рукав. — Если она сейчас не успокоится, может начаться припадок с судорогами.

Выйдя в коридор, Маська разыскала туалет, выплакала самые горькие слезы, вымыла лицо и пошла к кабинету заведующего.

В ответ на ее стук из кабинета прилетело бодрое «войдите».

— Здравствуйте, — Маська постаралась сконструировать такое же бодрое лицо. — Я внучка Максимовой. Из шестой палаты.

— Да-да, проходите, Иветта Николаевна, — пригласил Иван Аркадьевич, кудрявый толстячок лет сорока.

Маська разговаривала с ним, когда оформляла бабушку в пансионат, потом видела еще пару раз издали, поэтому была удивлена, что тот ее помнит.

— Хотел вам позвонить, но Марина сказала, вы приедете, — заведующий пощелкал мышкой, открывая какой-то документ.

— Я была сейчас у бабушки. Она очень плохо выглядит.

— Она и чувствует себя плохо. Иветта Николаевна, как ни печально, но все идет к концу. Месяца три, вряд ли больше, и это будет полное угасание. Готовьте себя к этому. Не знаю, имеет ли смысл навещать ее. Для нее никакого, для вас… это сильно бьет по психике, когда видишь близкого человека в таком состоянии и понимаешь, что ничем не можешь помочь. Но я не об этом хотел поговорить. С бабушкой вашей, к сожалению, все ясно, с вами — нет.

— Со мной? — у Маськи засосало под ложечкой.

— Я посмотрел карту и увидел, что нет семейного анамнеза по Альцгеймеру. Понимаете, это заболевание до конца еще не изучено, причин, которые его вызывают, множество, разновидностей несколько. В карте написано, что у вашей бабушки первые явные признаки появились в шестьдесят один год. Сейчас ей…

— Шестьдесят семь, — подсказала Маська.

— Шестьдесят один — это не самый ранний дебют, бывает и в сорок, но все равно достаточно ранний. Быстрое течение. Да и по другим признакам попадает в так называемый семейный тип. Мы пациентам генетические анализы не делаем, смысла нет, но прямым родственникам обычно советуем. У вас в семье до бабушки не было Альцгеймера?

— Нет, но… — внутри у нее все мгновенно заледенело, и язык тоже замерз, едва шевелился. — Ее родители умерли, когда им было по пятьдесят с небольшим. Отец от рака, мать от инфаркта. До них — даже не знаю, кто на войне, кто в блокаду. В общем, тоже нестарыми. А мой отец — совсем молодым, всего двадцать четыре было. Перитонит. Тетя еще есть, его сестра, ей сейчас сорок пять. У нее, вроде, все в порядке. Но мы мало общаемся, она за границей живет. Вы хотите сказать, что и я тоже… могу?..

Про Альцгеймера Маська, конечно, читала, и много. И то, что есть наследственные формы, знала. Но почему-то никак не связывала это с собой. Ведь у них в семье больше ни одного случая не было. И только сейчас вдруг поняла: не было — потому что никто из ее предков, кроме бабушки, до возраста болезни не дожил. Из известных ей.

— Иветта Николаевна, миленькая, я бы и хотел сказать, что нет, но… да. Можете. Не буду сильно вас нагружать подробностями, обрисую вкратце. Есть два типа наследственного Альцгеймера с ранним дебютом. Они подвязаны на мутации генов, которые передаются по прямой линии. Конкретно по типу вашей бабушки — это от одной до трех мутаций. Статистика дает большой разброс, но если грубо, то три мутации — стопроцентная вероятность развития болезни, две — примерно семьдесят, одна — пятьдесят. Вероятность того, что вы получили хотя бы одну мутацию, — около восьмидесяти процентов.

С устным счетом у Маськи было плоховато, но одно она поняла точно: шансов повторить бабушкину судьбу у нее очень много. Если, конечно, раньше не умрет от чего-нибудь другого.

— Какой смысл делать анализ? — спросила она тускло, потому что из мира в один момент ушли все краски. — Ну буду я знать, что могу заболеть или что точно заболею. Лет через десять начну искать во всем признаки. Ведь это не лечится.

— Не лечится, — кивнул Иван Аркадьевич. — Но при правильном образе жизни и четком соблюдении рекомендаций можно отсрочить дебют и подарить себе и своим близким несколько лишних… хотя нет, не лишних, конечно… несколько дополнительных лет полноценной жизни. У вас есть дети?

— Нет.

— Думаю, в вашей ситуации немаловажным будет владеть всей информацией, если захотите родить. В общем, решать, конечно, вам. На всякий случай могу дать направление в лабораторию. Анализ сложный, недешевый, делают долго, иногда до двух месяцев приходится ждать.

— Хорошо, — убито кивнула Маська. — Давайте.

Пятнадцать минут назад, плача в туалете, она думала, что хуже быть уже не может. Оказалось, что может. Еще как. У нее словно землю из-под ног выдернули, оставив висеть в пустоте. В прозрачном пузыре, за стенками которого шла обычная жизнь обычных людей, со смехом говорящих, забыв о чем-нибудь: «О, Алик на пороге».

С мыслью о том, что бабушка уходит, теряя разум, и ей ничем не помочь, за шесть лет Маська как-то свыклась. Да, тяжело, ужасно, но острота притупилась. Когда все только началось: забывчивость, резко испортившийся характер, — трудно было поверить, что это оно.

Просто возраст, говорила себе, отгоняя тревогу.

Потом бабушка начала забывать имена и названия предметов, устраивала истерики с криками на весь дом, по поводу и без повода, перестала узнавать себя в зеркале. Потом чуть не устроила пожар, оставив включенным утюг.

Маська разрывалась между работой и бабушкой. Каждый раз, уходя из дома, не знала, что обнаружит, когда вернется. Если ехали на гастроли, приходилось приглашать сиделку, которая съедала весь доход от сдачи в аренду дедушкиной квартиры.

Кончилось все тем, что забытый на плите суп залил огонь, и только чудом дом не взлетел на воздух. Бабушка попала в больницу с отравлением газом. Из Германии прилетела Вероника и нашла пансионат. Маська пыталась возражать, но тетя сказала как отрезала:

— Прекрати, Вета. Я ценю твою самоотверженность, но она неуместна. Ей нужен профессиональный присмотр, потому что дальше будет только хуже. Если есть возможность, глупо ее не использовать. Ты молодая девка, а она проживет еще лет пять или десять, забрав твои лучшие годы. В конце концов, решать мне, а не тебе.

Вот тогда было остро — и жутко до темноты в глазах.

И с тобой будет то же самое, заметил Змей.

А может, и нет, возразила Маська.

Скорее да, чем нет. Но ты можешь забить и жить дальше, не думая об этом. Если получится.

Борис сидел в машине, читал что-то в телефоне.

— Ну, все? — спросил он, заводя двигатель. — Я тут кафешку нашел недалеко, может, пообедаем?

— Не хочу, — Маську замутило от одной мысли о еде. — Но если ты хочешь…

— Да нет, не особенно, — посмотрев на нее, Борис нахмурился. — Вет, все так плохо?

— Да, — она откинулась на спинку и закрыла глаза. От мысли о том, что сейчас, перед ним, можно спрятаться за бабушкино состояние от другого, стало еще хуже. — Очень плохо. Она умирает. Три месяца, не больше. Может, и меньше.

Борис не стал выжимать из себя что-то сочувственное или уговаривать «держаться». Молча взял ее за руку, и какое-то время они сидели так. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Потом отпустил и вырулил от поребрика.

Маська не спрашивала, куда они едут. По правде, ей было все равно.

Абсолютно все равно.

Через полчаса Борис свернул с шоссе на узкую дорогу, и Маська увидела за деревьями волны залива.

— Это Стрельнинский пляж, — сказал он, остановив машину. — Я сюда приезжал, когда было хреново. Море, ветер, и никого. Пойдем.

Выйдя на берег, они свернули к дикой части пляжа, где тропинка петляла между валунами. Борис обнял ее за плечи, шли медленно, молча. Останавливались, смотрели на море в белых барашках, на силуэт города вдалеке.

Нет, легче не становилось. Но Маська была благодарна ему за то, что он рядом.

А потом Борис наклонился и поцеловал ее. Спокойно, мягко, нежно.

Было так хорошо — и так плохо…

— Отвези меня домой, пожалуйста, — слезы стояли близко-близко, но ей еще удавалось их сдерживать.

По дороге Маська искоса посматривала на него и думала о том, что если рассказать обо всем, Борис наверняка ее поддержит. Но рассказывать она не собиралась.

Может быть, потом. Когда получит результат анализа.

Если он будет отрицательным.