Ночная мелодия

Глава 20

Борис

Им уже приходилось молчать вдвоем, и каждый раз это молчание отличалось — одно от другого. Сейчас, по дороге к дому Веты, оно не было мягким и уютным, но и грозовым, напряженным тоже не было. Каждый думал о своем — а может, об одном и том же.

Впрочем, нет, вряд ли Вета думала о том же. Потому что Борис думал о том, что… не хочет ее.

То есть он ее хотел — да так, что яйца превратились в два разбухших клубка стекловаты. Но сейчас чувствовал себя эмоционально выпотрошенным и предпочел бы поехать домой. Несмотря на то, что ночь с Ветой гарантированно избавила бы его от мыслей, которые лучше отложить на свежую голову.

Потому что только наивный идиот мог думать, будто один разговор решил проблему. Борис наивным идиотом не был и прекрасно понимал, на что подписался.

Они сейчас сделали первый шажок вверх по горе, позаимствовав камень у Сизифа. Он не знал, понятно ли это Вете, но сам прекрасно сознавал, что их отношения — неважно, долгая семейная жизнь или всего несколько месяцев встреч — тот же Сизифов камень, который то и дело будет вырываться из рук и катиться вниз, и тогда все придется начинать сначала. Отличие только в одном: Сизифов труд бессмыслен, их труд — сам по себе будет смыслом.

Все, что он говорил Вете, не было импровизацией. К этому разговору он готовился с тех пор, как догадался насчет причин ее странного поведения. Точнее, сделал такое предположение. Подбирал аргументы, искал статистику. Читал форумы, где общались люди со сходными проблемами — не только с вероятным Альцгеймером, но и с рассеянным склерозом, с наследственной онкологией. В общем, с отсроченным во времени серьезным диагнозом. Неизлечимым.

Ему важно было понять, хотя бы в первом приближении, что чувствуют люди в такой ситуации, как справляются, часто ли бывают срывы, какой помощи они ждут от близких. Оказалось, что меньше всего они хотят жалости. Что одинаково сильно отталкивает отрицание диагноза («не думай об этом») и его демонизация. Что отказ от серьезных отношений на первом этапе принятия — самое обычное дело.

Да, всего два часа назад Борис готов был расстаться с Ветой. Показалось, что ошибся. Что дело совсем не в этом. Просто она не хочет быть с ним. А когда стало ясно, что его предположение все же было верным, даже вздохнул с облегчением. И по реакции Веты понял, что нащупал правильную линию.

До сих пор самый большой его гонорар составлял четыре с копейками миллиона. Если не считать новенькой Ауди-кукушки от сети автосалонов. Кто-то зарабатывал намного больше, кто-то меньше, он никогда не сравнивал свои доходы с чужими. Но сейчас на кону стояло более важное. От этих «переговоров» с Ветой, возможно, зависела вся его дальнейшая жизнь.

Он знал, что не скажет «давай не сегодня» ни за какие коврижки. Если скажет Вета, одновременно огорчится и обрадуется. Если не скажет… что ж, все будет. Но первый раз заняться с ней любовью ему хотелось вовсе не в таком состоянии, когда в башке полный караул.

Тот поцелуй на Стрельнинском пляже… это было совсем другое. Не чувственное. Сейчас он никак не мог оторваться от губ Веты — мягких, теплых, чуть горьковатых, как ее духи. Их запах, вместе с запахом волос и кожи, лупил по рецепторам так, что темнело в глазах и сохло в горле. Рычаг коробки уперся в бедро — да и черт с ним.

Продолжая целовать ее, подтащил ближе, расстегнул пальто, пробрался под свитер — нежная гладкая кожа под пальцами, как шелк. Одна рука скользнула под кружево лифчика, вторая нашла пуговицу на поясе брюк.

Вета едва заметно вздрогнула, отодвинулась, заставив его убрать руки. Одернула свитер, глядя куда-то вбок.

— Борь…

Ну, и что ты скажешь, интересно?

Он молча смотрел на нее, ожидая продолжения. В небесной канцелярии его услышали, спасибочки. Но не хотелось драмы. Пожалуйста, пусть это будет какая-нибудь ерунда.

— Ну что ты так смотришь? — не выдержала Вета. — Месячные у меня.

Борис расхохотался, как полный придурок. Даже лбом о руль треснулся, и машина отозвалась сдавленным бибиканьем.

Спасибо, господи! У одного низы хотят, верхи не могут, у другой наоборот — вполне так революционная ситуация, но тоже какая-то придурочная.

— Ну что ты ржешь-то? — обиделась Вета.

— Веточка, ты извини, конечно, — он снова закатился, аж до слез, — но по сравнению с твоим потенциальным Альцгеймером месячные — такая херота.

Она надулась, захлопала глазами — и тоже рассмеялась. Только успокаивались, смотрели друг на друга — и снова начинали по-идиотски заливаться. А потом опять целовались до одури и лапались ну совсем не по-детски.

— Ветка, руки убери, — Борис перехватил на подлете рискованное пике. — А то мне уже на все наплевать, и на месячные, и на то, что стекла не тонированные. Лучше скажи, какие у нас планы на Новый год? — он жирно подчеркнул голосом это «у нас».

— Ну… я не знаю, — она с трудом перевела дыхание. — У нас последний концерт двадцать девятого вечером, а потом только четвертого.

— Куда поедем? Давай без кривляний. Куда ты хочешь? — и добавил, отделяя одно слово от другого: — Где… ты… хочешь?

Вета, я не о том спрашиваю, где мы шампанское будем под елочкой пить, а где первый раз в постель ляжем. Ферштейн?

Судя по тому, как глаза блеснули, вполне ферштейн.

— В Испании.

— Годится. Загран и шенген есть?

— Есть, — кивнула, как школьница-отличница.

— Скинь мне данные паспорта, когда домой придешь.

Вета еще раз поцеловала его и убежала.

Теперь оставалось добраться до дома. Больше всего хотелось упасть и на пару деньков сдохнуть.

Бобик и правда сдох. На автопилоте доехал до дома, поставил машину, добрался до квартиры и рухнул на диван.

Душ? Сил не было даже почистить зубы. Да какие там зубы — доползти до спальни и раздеться не смог. Уснул в гостиной, как в яму провалился.

Так уж он был устроен: когда работал, выкладывался на всю катушку и чувствовал себя потом, словно разгружал вагоны. Разговор с Ветой по сути мало чем отличался от работы, но значил намного больше.

Проснувшись к обеду, Борис заглянул в воцап и убедился, что Вета скинула данные своего загранпаспорта. Отправил ей дурацкую картинку и включил компьютер.

С Испанией отношения у него были не самыми радужными, но если Вете так захотелось — ну что ж, значит, в Испанию.

В детстве он отдыхал с родителями в Коста-Брава и чуть не утонул в бассейне. В Мадриде пять лет назад подцепил жуткий вирусняк и три дня провалялся в гостинице с температурой под сорок, пока Катя бегала по городу.

Разве что в Барселону?

Вета не уточнила, куда именно в Испании хотела бы поехать, но ему показалось, что как раз там ей должно понравиться. Это был город с сумасшедшей энергетикой и при этом мистический, загадочный. Вполне подходящее место для начала отношений. Сам Борис был в Барселоне довольно давно, останавливался у друга отца Аркадия Черемшанина, которого знал с детства.

Когда-то он даже был немного влюблен в его дочку Катю — тоже Катю! Ему было восемь, а ей четырнадцать — совсем взрослая и очень красивая. Как принцесса. Когда встречались на праздниках, был для Кати чем-то вроде пажа. Семь лет назад Катя погибла в автокатастрофе, после ее смерти жена Черемшанина полностью ушла в себя. С тех пор они жили в Барселоне: Аркадий увез ее в частную закрытую клинику, но лечение не помогло. А этим летом он умер — отец летал на похороны.

Вообще-то Борис обещал на Новый год приехать к родителям в Москву. И теперь они наверняка обидятся. Но к ним он мог съездить в любое время, а каникулы с Ветой — да, сейчас это было в приоритете.

Поколебавшись, Борис набрал номер отца. Мать он любил, но с отцом разговаривать всегда было легче.

— Пап, извини, не смогу на Новый год приехать, — начал без реверансов и предисловий. — Собираюсь с девушкой в Испанию. Донеси, пожалуйста, как-нибудь до матери, чтобы она не слишком смертельно обиделась.

— Постараюсь. Но ты знаешь, смертельно обидится она не за то, что не приедешь, а за то, что не ей первой рассказал про девушку. Что-то серьезное?

— Пока не знаю, — Борис дипломатично уклонился. — Поэтому и не говорил. Но надеюсь, что да.

— Ого! Ладно, желаю, чтобы на этот раз все получилось. Кто такая хоть?

— Хоровой дирижер, — ответил он и постарался побыстрее свернуть разговор, не желая вдаваться в подробности.

Выбирая гостиницу, Борис надолго завис в интернете.

Что-нибудь камерное, уютное — в Старом городе, Эшампле или в Готическом квартале? Или, может, ультрасовременный люкс с видом на море? Он не знал, что больше понравилось бы Вете, а спрашивать не хотел — пусть будет сюрприз.

И все-таки выбрал море. Двадцатый этаж Hotel Arts в Барселонете, со знаменитой Золотой рыбой рядом. Далековато от центра, но не критично. Вета как-то обмолвилась, что в Карачи ей очень нравилось смотреть с балкона на город, и только жалела, что не было видно моря.

Вменяемые билеты на самолет на тридцатое декабря, разумеется, были давно распроданы, пришлось брать бизнес-класс. Его это нисколько не напрягало, но не подумает ли Вета, что он хочет пустить пыль в глаза? Все-таки разница в доходах у них была очень даже ощутимой. Она не возражала, когда Борис платил в ресторанах, да и вообще для пары это в порядке вещей, но…

Засада в том, что они пока не были парой, а только подбирались к тому, чтобы ею стать. Все сейчас казалось таким зыбким, как канат над пропастью. Они еще так мало друг друга знали. Борис легко считывал эмоции Веты, но, к примеру, не мог предугадать, как она отреагирует на его новогодний подарок.

С Катей у них была договоренность: или она конкретно говорит, чего хочет, или покупает себе сама — от него. Серьги, которые он купил для Веты, как ему казалось, должны были подойти идеально, но вдруг ей не понравятся? Или она решит, что это слишком дорогой подарок? Хотя по его меркам — вовсе нет. Но в том-то и дело, что мерки у них разные.

До самого отъезда они больше не виделись — обоим до Нового года нужно было закончить много дел. Борис хотел забрать Вету после концерта двадцать девятого, но она отказалась:

— Борь, мы с ребятами вечером пойдем куда-нибудь посидим. Собирались тридцатого, но из-за меня перенесли.

По правде, он до последнего момента не был уверен, что все получится. Что не случится какая-нибудь гадость. И только когда подъехал к дому Веты и она вышла с чемоданом, успокоился.

Как выяснилось, рано.

Где-то на полпути к Барселоне она искоса посмотрела на него, вздохнула тяжело.

— Борь… я тебе должна одну вещь сказать…

— О боже… — он закатил глаза. — Только не говори, что ты не девственница, я этого не переживу.

— Дурак! — Вета треснула его по колену. — Я… у меня… татуировка. Вот.

— Портрет Сэма на левой груди? — скептически хмыкнул Борис, цитируя древний анекдот. — Или как там его звали?

— Нет. Змей. На боку.

Девочка, какая ж ты смешная! Змей на боку. Небось сделала в период подростковой гормональной бури, а теперь отчаянно стесняешься. Спорим, у тебя в гардеробе нет ни одного бикини?

— Вета, а у меня здоровенный филин на плече. Офигически крутой. Правда, летом в серьезные места приходится длинный рукав надевать, но это единственное неудобство. Так что успокойся.

Смех смехом, а вообще-то ничего смешного, Вета, подумал он. Полюбишь ты меня или нет — это зависит от нас обоих. А вот полюбишь ли ты сама себя — это уже вопрос. Потому что у тебя с этим капитальные проблемы.