Ночная мелодия

Глава 19

Иветта

Маська в этот момент как раз начала обгрызать по периметру булочку — была у нее такая привычка, особенно когда нервничала. А нервничала она знатно, потому что понятия не имела, с чего начать разговор. Булочка выскользнула из рук и упала под стол. Маська нагнулась и застряла там, сделав вид, что ищет. На самом деле — лихорадочно думая.

Как он узнал?! Откуда?! Она же никому не говорила, ни слова. Только Веронике позвонила в тот день, когда ездили в пансионат.

— Да, знаю, — вздохнула Вероника, выслушав ее истерику. — С тех пор как ей поставили диагноз.

— И ничего мне не сказала?!

— Зачем? Ты ведь жила эти шесть лет спокойно, не думая, что с тобой может то же самое случиться? Меньше знаешь — крепче спишь.

— Ника, я крепче спала бы, если б вообще не знала, что с бабушкой. А так это был всего лишь вопрос времени. Все равно узнала бы, что ранний Альцгеймер — наследственный.

— Ну вот ты узнала. Что, легче? Сомневаюсь. Наоборот. Я не стала делать анализ. Как шарахнет — так и узнаю.

— И что? Вообще об этом не думаешь? — не поверила Маська.

— Ну почему же, думаю. Но давно уже свыклась с этой мыслью. Веточка, человек ко всему привыкает. У моей подруги в семье наследственный рак груди. Все тетки традиционно от него умирают. И анализ показал, что у нее есть этот ген. Сначала она порывалась удалить грудь, как Анджелина Джоли, но потом махнула рукой. Живет себе, хотя и проверяется раз в полгода.

— А если гена нет?

— Если гена нет, — усмехнулась Вероника, — остается вероятность заболеть обычным Аликом, не наследственным. Как у всех человеческих людей старше шестидесяти. А если он есть… Тебе, наверно, сказали, что правильным образом жизни можно отсрочить начало?

— А разве нет?

— Ну почему же. Можно. На год или два. Но в целом никакие кроссворды, иностранные языки и средиземноморские диеты не помогут, если Алик уже на пороге. «Внученька, как зовут того иностранца, который сводит меня с ума?» — «Альцгеймер, бабушка». Есть роскошный фильм про бывшего црушника с Аликом, забыла название. Вот, видишь, уже, наверно, начинается. Вспомню, скажу. Очень рекомендую. Показательный такой фильм*.

Маська думала почти две недели. Делать анализ или нет? Хоть монетку бросай. Обошлась без монетки. Встала утром и поехала в лабораторию.

И все-таки — откуда он знает? Если б результат пришел по электронке, можно было бы предположить, что каким-то образом залез в ее почту. Но ведь нет, сама ездила забирать.

Вылезла из-под стола, так и не решив, что ответить. А может, он и не об анализе вовсе? «Получила результат» — может, о чем-то другом, а на воре шапка горит?

— Вета, — Борис взял у нее булочку и положил в пепельницу, — на полу, конечно, все микробы давленые, но я не думаю, что стоит это есть.

— Откуда ты узнал? — пробормотала Маська, изучая узор на салфетке.

— А я и не знал, — Борис пожал плечами. — Это было предположение, которое ты сейчас стопроцентно подтвердила. Может, наконец поговорим уже? Наследственная форма, генетический анализ, так? Все это время ты ждала результата и поэтому держала меня на расстоянии выстрела. Чтобы пристрелить, если получишь три креста. Или помиловать, если будут три минуса. Скажешь, нет?

Ей показалось, что она голая и стеклянная. Прозрачная. Потому что именно так все и было. Оставался неясным вариант с двумя крестами. Или с одним. Но Маська склонялась к тому, что лучше все равно пристрелить. Причем ничего не объясняя. Извини, Боря, у нас не получилось. Потому что скрывать такое от близкого человека — если бы он стал близким, конечно, — не смогла бы, а зачем грузить хорошего парня таким счастьем? Алик в перспективе — то еще приданое. Володечке повезло, что она за него не вышла.

— Ну так что? — Борис разорвал салфетку аккуратно по сгибу. — Сколько крестов в итоге?

— Один, — сдалась Маська и достала из сумки полученный вчера результат.

Два минуса и один плюс. С расшифровкой: «вероятность БА с ранним началом 4 типа (до 65 лет) — 40–60 %».

— Уже проще, — Борис просмотрел распечатку и вернул ей.

— Что проще-то?

— Грубо пятьдесят процентов. Прямо как в булевой логике: да или нет. Такая же вероятность у любого человека на планете: заболеть или не заболеть.

— Ты издеваешься? — глаза предательски защипало.

— Прости, — Борис поймал ее руку, сжал пальцы. — Это была неудачная шутка. Ладно, давай серьезно. Что ты намерена делать? Не с Альцгеймером, с ним как раз ничего не поделаешь. С нами.

— И все-таки… как ты догадался? — Маська не знала, что ответить, и поэтому попыталась вывернуться. Все аргументы в пользу того, чтобы расстаться, пока еще не поздно, вдруг стали выглядеть сомнительными.

— Если честно, то в конце ноября, когда ты меня в очередной раз отфутболила своим «занята», я решил, что хватит, — Борис подцепил вилкой стружку корейской моркови из принесенного официантом салата. — Занята так занята. Я себе тоже занятие найду. Просто решил, что больше не буду тебе звонить. А на следующий день в голову вдруг прилетело: что-то не так. Что-то не сходится. Ну и, знаешь, интуиция сработала. В моей профессии от этого многое зависит, а я в ней далеко не последний. Начал думать, сопоставлять, анализировать. Почитал про Альцгеймера. Сложилась картинка, в которую все очень органично вписывалось. Допускал, конечно, что ошибаюсь, поэтому решил подождать. Максимальный срок выполнения анализа плюс еще немного. До конца января. Не скажу, что это было просто. Неизвестность — хуже всего.

— Да. Неизвестность — хуже всего, — медленно повторила Маська, собираясь с духом перед прыжком. — Я знаю.

— И?..

Он смотрел ей прямо в глаза — своими сводящими с ума, светло-карими с темными крапинками. Смотрел, не позволяя отвести взгляд. Во рту пересохло, руки дрожали.

Видит бог, как я не хочу этого говорить. Потому что… твою мать, потому что я тебя люблю. Но именно поэтому…

— Борь… давай… на этом закончим, ладно?

Интересно, чего она ждала? Что он встанет и уйдет? Или что попытается переубедить: мол, все это пустяки, дело житейское?

Но Борис так и смотрел на нее молча, и в лице ничего не переменилось. Вот правда. Даже обидно немного стало.

— Вета… — он опять взял ее за руку и переплел пальцы. — На один вопрос только ответь, честно.

Ей не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Не разреветься бы позорно.

— Ты вот это сейчас сказала потому, что действительно хочешь? Или тебе просто кажется, что так надо?

Маська молчала, потому что не знала, что сказать. Попыталась вытянуть руку, но Борис держал крепко.

— Можешь ничего говорить, — усмехнулся он. — И так ясно. А теперь сделай одолжение, выключи режим «есть два мнения: мое и неправильное». Я не собираюсь тебе доказывать, что все это ерунда. Не ерунда ни разу. Каким-то боком ты права. И я на твоем месте, наверно, поступил бы так же. А теперь давай разбираться, почему другим боком мы оба неправы и на какой бок все-таки стоит прилечь.

— Ты и на работе так… переговоры ведешь? — Маська вдруг поняла, что не хочет выдергивать руку. И не хочет, чтобы Борис ее отпускал.

— У меня был случай, когда в начале переговоров клиента матерно обещали закатать в бетон со всей семьей, а через два часа мы готовили проект нового совместного завода. Мне за эту работу отсыпалось полтора ляма — скромно.

— Боря, ты не знаешь, что это такое: видеть, как твой близкий человек превращается в дикий овощ. Я никому этого не пожелаю. А тебе особенно.

— Ты сейчас на второй стадии принятия горя, — Борис наклонился над столом ближе к ней. — Это гнев. Здравый смысл спит.

— Какая еще вторая стадия? — слезы все-таки навернулись. — Я уже седьмой год в этом.

— Нет. То было ситуация с твоей бабушкой. Сейчас — хоть и связанная, но принципиально иная. Это твоя потенциальная болезнь, и ее высокая вероятность подтвердилась только вчера. Свежачок. Но отрицание ты перескочила, потому что долго ждала результата и внутренне приняла то, что он может быть положительным. А теперь смотри. Вероятность заболеть в возрасте до шестидесяти пяти лет — пятьдесят процентов. Вероятность для женщины в России дожить до шестидесяти пяти лет… — он отпустил ее руку, быстро сделал какой-то запрос в телефоне и показал таблицу, — восемьдесят четыре процента. Но это в среднем по больнице. Средний процент дожития. Он не учитывает индивидуальные факторы. Для отдельно взятого человека может быть и выше, и гораздо ниже. Твой точно ниже, потому что ты живешь в мегаполисе и имеешь по прямой линии рано умерших родственников.

— Хочешь сказать, что до Альцгеймера я могу и не дожить? — Маська ощетинилась, но вынуждена была признать, что он прав.

— Да. Как и я, кстати. И до твоего, и до своего. Мой вероятный процент дожития будет еще ниже. У меня нервная работа, вредные привычки и куча онкологии в семье. Добавим сюда возможность несчастных случаев, насильственной смерти и смерти от внешних инфекций.

Интересно, а какие у него вредные привычки, подумала Маська.

— Ну и какая тогда вероятность, что я все-таки заболею?

— Понятия не имею, — Борис пожал плечами. — Я дружу с цифрами только по своему профилю, а в медицинской статистике сам черт ногу сломит. Но уж точно ниже тех пятидесяти процентов, которые тебе отвесили. Вета, ты можешь умереть от любой другой болезни, попасть под машину, сломать шею, поскользнувшись в душе. На тебя может напасть маньяк и упасть с крыши сосулька. Кстати, когда ты зимой идешь по центру Питера, вероятность поймать на башку сосулю подпрыгивает до очень нехилых величин. Но ты же не паришься по этому поводу и не запираешься дома до лета.

— Я не хожу прямо под карнизами, — буркнула Маська.

— В центре такие узкие тротуары, что убьет даже на мостовой, если что. Не суть. А в том суть, что наша жизнь — ежедневная прогулка по минному полю. Можно запереться в бункере, но это не отменит возможности умереть от болезней или получить по кумполу обрушившейся балкой. И, знаешь, это будет так себе жизнь.

— Вот теперь я верю, что ты крутой переговорщик, — вздохнула Маська, гоняя вилкой по тарелке горошину из салата. — Если бы проблема была только в том, чтобы я не парилась по поводу возможной болезни, этих аргументов вполне хватило бы.

— Но дело в том, что ты беспокоишься не столько о себе, сколько обо мне, так? Ну плюсик тебе в карму, да.

Горошина выпрыгнула из тарелки и улетела под стол. Маська бросила вилку и запрокинула голову, не пуская слезы на улицу.

— Еще раз: ты не видел, что это такое. И я не хочу этого для тебя.

— Еще раз: вероятность, что кто-то из нас до этого не доживет, довольно высока. Или даже оба. Вета, давай уже карты на стол. Все, что ты хотела бы сказать на эту тему, но тебе неловко, потому что мы мало знакомы и вообще… потому что тебе неловко. Один раз ты мне уже вывалила много такого, о чем даже близким не говорят. Напрягись и сделай это еще раз. Представь, что тебя тошнит. Неприятно, но потом будет легче.

Вот тут слезы все-таки хлынули. Наверняка на них смотрели, но Маське было наплевать. Борис протянул ей салфетку и терпеливо ждал.

— Ты мне нравишься. Очень, — она высморкалась и бросила салфетку в пепельницу, в компанию к булочке и обрывкам. — Я каждый раз ревела, когда говорила, что не могу с тобой увидеться, потому что якобы занята. Двадцать раз хотела поставить точку, но останавливало то, что анализ может быть и отрицательным. Тогда я себя зажрала бы.

— Знаешь, Вета… Я тебе скажу одну неприятную вещь. Ты мне тоже очень нравишься. Может, даже и больше, чем просто нравишься, не знаю. Но сегодня, когда мы шли сюда, я думал о том, как лучше с тобой расстаться. Хотя и наметил для себя подождать до конца января. Все показалось вдруг бессмысленным. И если б ты не призналась насчет анализа, возможно, сейчас мы оба были бы уже дома.

Маська покосилась на часы и с удивлением обнаружила, что они сидят в кафе второй час. Из всего сказанного репитом в голове вертелось одно:

«Ты мне тоже очень нравишься. Может, даже и больше, чем просто нравишься».

— Еще немного цифр, — Борис поковырялся в телефоне и протянул его ей. — Это статистика разводов. Начнем с того, что большая часть начавшихся отношений не доходит до брака. Из каждой тысячи браков разваливаются около семисот, причем большинство — до десяти лет. Подведем итоги. С учетом всего сказанного, мой шанс когда-нибудь лицезреть тебя бабкой с Аликом мизерный. Не намного больше, чем у тебя — увидеть меня дедом с Аликом. Вета, — теперь он поймал обе ее руки. — Я очень сильно любил свою жену. И думал, что мы проживем вместе до гроба. Через шесть лет она мне тупо изменила. Я ее простил, но ничего из этого не вышло. Промучились еще три года и все равно развелись. Это научило меня не заглядывать далеко вперед. Не представлять, как бабушка рядышком с дедушкой на даче сажают клубнику. Хотя это для меня такой… образ счастливой старости. Далеко не все зависит от нас. А то, что зависит, мы далеко не всегда делаем. Так что… я просто хочу быть с тобой. Так долго, как получится. Твой ход.

Маське очень хотелось сдаться, и… она сдалась:

— Хорошо… давай попробуем. Только если ты думаешь, что я прямо такой серебряный кубок, то ошибаешься.

— Веточка, — Борис поцеловал ее руку, — ты тоже не представляешь, каким я могу быть засранцем. Ты будешь доедать, или поедем?

_______________

*Имеется в виду фильм Саймона Мэсси "Безопасный дом" (The Safe House, 2002)