Ночная мелодия

Глава 5

Иветта

К Володьке Маська так и не поехала. Позвонила вечером и сказала, что плохо себя чувствует.

— Давление ниже плинтуса, извини. Штормит. Лежу.

— Мась, может, тебе врача вызвать? — спросил он с беспокойством.

— Володь, ну какого врача? Устала, вот и все. Завтра все в порядке будет. Приеду на репетицию.

— Ну как какого врача? — Володька хмыкнул в трубку. — Сексотравматолога. Говорят, если хорошо потрахаться, давление поднимется.

Ее и раньше коробило от его плоских шуток на тему секса, а сейчас и подавно оказалось мимо кассы.

— Володь, входящий колотится, — соврала она. — До завтра.

Днем ей все-таки удалось поспать, и хотя голова была немного неродная, чувствовала Маська себя вполне сносно. Просто не хотелось никуда ехать.

Давай уже честно, Масяня, просто не хочется видеть любезного жениха.

Ну… возможно. Все-таки целую неделю рядом, двадцать четыре часа в сутки. С непривычки нелегко. Надо отдохнуть.

Блин, а замуж как?

Ну там все-таки не круглосуточно, у него работа есть. Да и привыкну. Это же первый раз так плотно.

Отмахнувшись от внутреннего голоса, Маська включила ноутбук, открыла нотную программу и принялась расписывать Чеснокова на шесть партий. Уже через несколько минут выяснилось: задачка не для первоклассников. Мало того что сам исходник непростой, так еще и Пал Григорьич над ним неплохо поработал.

Это было как собирать пазл, и кусочки ни за что не хотели становиться на правильные места. Модуляции в смежные тональности связывали руки. Шестиглавые аккорды пыхали диссонансом, как змей-горыныч пламенем. Маська злилась, стирала, начинала заново.

Конечно, она могла сесть за пианино и банально добиться желаемого перебором. Но это в ее понимании было как у Остапа Бендера: «низкий сорт, нечистая работа». Пианино мешало ей слышать хоровой звук. Да и вообще она с ним не дружила. С тех пор, как ее запороли на вступительном экзамене в музыкалку.

Бабушка, школьная учительница пения, сама готовившая Маську к поступлению, пошла разбираться.

Девочка умненькая, сказали ей, с отличным слухом, но не пианистка, сразу видно. Пойдете на хоровое?

Петь Маське нравилось. Как потом выяснилось, сыграла она на экзамене на троечку, а спела на пять с плюсом. Так что на хор пошла с удовольствием, а фоно с тех пор невзлюбила, хотя на пятерку и вытягивала — исключительно на упертости и работоспособности как у киборга.

Любопытно, что Володька тоже к инструменту почти не подходил, лишь изредка наигрывал какие-нибудь импровизации.

Знаешь, Мась, говорил он, может, это болезненные амбиции, но когда понял, что руку до конца не восстановить, желание играть исчезло абсолютно. А до этого мог по десять часов в день за роялем проводить, и даже больше.

Ну ладно профессионально, не могла взять в толк Маська, а для собственного удовольствия?

Мне это больше не доставляет удовольствия, отрезал он, всем своим видом дав понять, что тема закрыта.

Мучить партитуру Маська закончила в четвертом часу утра. Просмотрела еще раз с самого начала — годится. Хотя обычно она так не делала. Приносила исходник, и если его одобряли большинством голосом, занималась обработкой. И почему в этот раз поступила по-другому, не могла сказать.

Произведение сложное, да еще и церковное. Немного жутковатое, продирающее до печенок. С ней оно совпало по всяким внутренним частотам, а вот зайдет ли остальным? Если певцам не нравится то, что они поют, ничего хорошего не выйдет, это правило. Ладно еще одному, ну двум, но если возражали уже трое, Маська откладывала ноты в сторону, даже если сама была очарована.

Так, Андрюша с Аллой точно будут за, Маська третья, а как воспримут другие? Для Сережи сложновато, для Ирочки тоже, к тому же той больше нравилось «веселенькое». Они вообще были в хоре самыми слабыми с точки зрения техники и слуха, зато с хорошими голосами, поэтому Маська, расписывая партитуру, кидала все сложные ходы Андрею и себе. Оставался Володька. Его партия была как раз несложной, но и он не любил «мрачняк».

По большому счету, хорик хоть и выступал профессионально, за деньги, пели в нем, кроме них с Володькой, любители с музыкальной школой за плечами, да еще и не хоровики изначально: Ирочка — гитаристка, Андрей — скрипач, Сережа — ударник. Только Алла училась на хоровом отделении, хотя и не закончила. Ноты она читала слабовато, зато была прекрасной слухачкой — не абсолютницей, но с голоса или инструмента снимала мелодию стопроцентно. Один раз услышала — больше уже не ошибется. Ну а сопрано у нее было и вовсе волшебное — чистейшая колоратура, причем не холодная, как это часто бывает, а мягкая и теплая. Воистину ангельский голос.

Несмотря на почти четырехлетнее знакомство, она оставалась загадкой. Знала Маська об Алле не больше, чем когда только пришла в хор к Макару. Самые скупые факты.

Родом та была откуда-то с Кубани, исполнилось ей двадцать пять. Заочно окончила журфак, писала статьи для журналов и интернет-порталов, пела в церковном хоре. Вот, пожалуй, и все. Нереальной красоты синеглазая шатенка, высокая и болезненно хрупкая. Правда, красота эта была видна лишь на концертах, когда Алла надевала открытое платье, распускала волосы и делала макияж. В повседневности не красилась, носила пучок и какие-то страшные бабушачьи юбки до пят. Как будто сознательно старалась выглядеть понепригляднее.

Все знали, что Андрюша давно в нее влюблен. Они пели в одной церкви, именно Андрей привел ее когда-то к Макару. Его отношение — трепетное, заботливое, какое-то рыцарское, что ли — тронуло бы кого угодно. Но Алла воспринимала его лишь как друга. Очень тепло, с большой симпатией, но не более того. Маське подобное казалось странным, однако она списывала все на какие-то церковные заморочки и вникать в это не хотела.

Ее собственное знакомство с церковью вышло не самым приятным, поэтому она хоть и верила в бога, но от организации этой старалась держаться подальше.

До вечера Маська была свободна, как птица, поэтому поехала на Острова. Наверно, так давно уже никто не говорил, но ей нравился этот отголосок Серебряного века. Больше других она любила Елагин, где часто гуляла. Бродила по дорожкам, сидела на скамейках, ела вредную еду из ларьков. А еще кормила белок, которые доверчиво подбегали вплотную, становились на задние лапы и цеплялись коготками за протянутую с орехом ладонь.

На буднях в парке было немноголюдно. Вроде, и в одиночестве, но и не в пустынной глухомани. Пройдя весь остров до самого мыса, Маська полюбовалась на газпромовский Мордор и нашла свободную скамейку. Села, закрыла глаза, подставила лицо бледному сентябрьскому солнцу.

Как так может получиться, спрашивала она себя, что тебя одновременно тянет к человеку и отталкивает от него? Хочется быть с ним — и… не хочется?

Она вспомнила то ощущение себя аккуратно разорванным по сгибу листом бумаги, которое испытала в самолете, когда Володька пригласил ее на свидание. Согласиться — или послать подальше? Тогда она согласилась, сказав себе, что надо закрыть гештальт. Не пойдет — в любой момент можно все закончить.

А в результате у нее на пальце кольцо, и через три недели свадьба. Все как у больших — дворец бракосочетаний, лимузин, ресторан и свадебное путешествие в Египет. И полный раздрай на душе.

Не по себе ей стало еще в тот момент, когда Володька сделал предложение. Но после знакомства с его родителями, точнее, после ночного разговора в поезде, кажется, все пошло в разнос. Подозрение, что она делает ошибку, сначала бледное и прозрачное, становилось все более отчетливым. И все же от одной мысли о том, чтобы отменить свадьбу, накатывала паника и дурнота.

Время еще есть, говорила она себе. Время есть.

Но оно идет очень быстро.

Посмотрев на часы, Маська тут же в этом убедилась. Загулялась, задумалась — и не заметила, как прошло три часа. Домой она уже не успевала, да и на репетицию — впритык. Хорошо хоть сохранила файл с нотами в облако. Перейдя на Выборгскую сторону, зашла в ближайший копи-центр и уломала девочку-администратора распечатать оттуда, а не с флешки.

Певуны уже собрались и что-то лениво обсуждали — наверно, делились событиями отпуска. В предыдущие годы они уходили все вместе в августе, на месяц, а тут из-за предстоящей свадьбы разделили на две части. Маська зацепила взглядом новую Ирочкину прическу, серебряное колечко в Сережином ухе и то, что Алла какая-то бледная, с синяками под глазами.

Володька сдержанно чмокнул Маську в щеку, поинтересовался самочувствием и дернул подбородком в сторону файлика с нотами:

— Это то самое, новое? Будем смотреть?

Не успела Маська раздать всем по экземпляру, как прилетело недоумевающее Ирочкино:

— Мась, а мы что, это вот уже прямо точно поем?

— Почему? — не поняла она.

— Ну тут шесть голосов. Ты уже расписала?

— Расписала. Но это еще ничего не значит, сейчас попробуем, как пойдет. Пять минут даю пробежать глазами.

— Какая-то хрень! — безапелляционно заявил Володька, не дойдя даже до конца первой страницы. — Бормотуха занудная. Как «Капитал» Маркса. Там засыпаешь на втором абзаце, а здесь на пятом такте.

— Мне тоже… не очень, — осторожно поддержала Ирочка.

Андрюшу можно было не спрашивать, Алла показала большой палец. Решающий голос, как ни странно, оказался за Сережей.

— А по-моему, неплохо, — прогудел он, таращась в партитуру.

Ну еще бы не неплохо, хмыкнула Маська, если я твоему профундо такой сабвуфер расписала, что сплошной оргазм от вибраций. Особенно когда идет разлет с Алкой почти в пять октав.

Покрасоваться Сережка любил, что уж тут. Маське он напоминал таксу. Нет, не внешностью. Басы-октависты обычно дюжие мужичины, а Сережа был невысоким и изящным, с ботинками тридцать восьмого размера, в сорок пять лет издали выглядел юношей. Никто бы не подумал, что он военный летчик-испытатель, подполковник на пенсии, отец троих дочерей и дедушка двухлетнего внука. Моложавый красивый мужчина. Но как только он начинал говорить, а тем паче петь… Таксы тоже маленькие миленькие собачки, от лая которых приседают на попу волкодавы.

Будь Сережа настоящим профессионалом, ему бы цены не было. Он умел петь даже на ложных связках, издавая ультра-низкий гул-подголосок. Но возиться с ним приходилось…

— Четверо против двоих, — подвела итоги Маська. — Значит, попробуем.

Конечно, могло просто не лечь на голоса, такое тоже случалось. Но чтобы узнать, надо было пропеть.

Они начали — медленно, прощупывая каждый звук, и Маська вдруг поняла, что это такое, когда щемит сердце. Нет, не болит. Давит в груди, и трудно дышать.

Володька сидел, положив ногу на ногу, и пел со скучающей миной — ну черт с вами, куда деваться. Маська смотрела в ноты, отмечала рукой ритм, но видела его боковым зрением. А потом заметила слезы в глазах Аллы, но та уже тряхнула головой и остановилась:

— Мась, вот тут что-то не то, на «нашего». Кривой аккорд получается.

— Ну-ка все по очереди свои ноты берите и держите.

Да, аккорд действительно получился кривой. В теории — напряженный, диссонирующий, требующий разрешения, а на практике — просто фальшивый. Ну что ж, бывает. Пришлось в этом месте сдвоить ноты у тенора и сопрано. Не трагедия.

— Мась, вот объясни, — поморщился Володька, — зачем это вообще нужно?

— Что именно? — напряглась она.

— Зачем ты каждый раз мучаешься и пишешь эти несчастные дивизи? Серега поет октаву, зачем ему отдельная партия? Ира тоже вполне может петь унисон с тобой. К чему все так искусственно усложнять?

Если дело касалось работы, в Маське легко просыпался тигр, и ей с большим трудом удавалось сдерживать его в клетке.

— А я уже объясняла, Володечка, только кто-то не слушал, — сказала она ласково. — Когда мы остались вшестером, тогда и объясняла.