Ночная мелодия

Глава 2

Борис

Возможно, в нем говорила профдеформация, но Борис был уверен, что все люди делятся на две категории: траблмейкеров и траблшутеров. Тех, кто создает проблемы, и тех, кто их решает. Сам он относил себя ко второму классу, не только по характеру, но и по роду занятий. Его специальностью было антикризисное управление, плюс магистерская программа по управлению проектами. Сначала поработал арбитражным управляющим, потом перешел на вольные хлеба профессионального решалы — траблшутера.

Волка ноги кормят, кризис-менеджера — тоже. В комплекте с головой. Профессия хлебная, но нервная, да и не может быть иначе там, где случился караул. Вот и сейчас Борис фактически в одиночку вытаскивал из задницы проваленную инвестицию.

Купил один умник убыточный кирпичный заводик в качестве филиала, думал быстренько подшаманить и запустить на полную мощность. Десять миллионов баксов заплатил, еще столько же вложил — и ни фига, не вышел у Данилы-мастера каменный цветок. Вот и пришлось переселиться на время в неприятное Подмосковье, чтобы на месте определить, насколько все безнадежно и что делать: ликвидировать с большими убытками или вытягивать.

Месяц в сраной дыре, где центр досуга — клуб в ближайшем поселке. Ах, да, еще пятачок перед продуктовым магазином типа сельпо. Комнатка в административном корпусе, кое-как приспособленная под временное жилье, туалет в коридоре, душ — в рабочих раздевалках. Столовая с тараканами, навевающая воспоминания о школьных котлетах из хлеба и рассольниках на рассоле. Стабильно исчезающий интернет. В общем, веселуха. Единственный плюс — сумма в договоре с приятным количеством нулей.

Работу свою Борис сделал, пути выхода из анала подробно расписал, от дальнейшего участия в процессе отказался. Гонорар на карточку упал, и в голове запел «Секрет»: «Домо-о-о-ой! Там так сладко бьется сердце северных гор». Ну да, в Питере тоже горы есть. Маленькие. Не суть.

Вот только радость от возвращения почему-то получилась смазанной. С Катей он разговаривал каждый вечер по телефону, писал сообщения, обычное «люблю-целую», но висела на душе какая-то муть, похожая на осадок компота в заводской столовой.

Всякий раз, стоило ему уехать дольше, чем на пару дней, словно вырывался из-под гипноза и с горечью понимал, что без него жене лучше. Сама себе хозяйка, денег на счету достаточно, ни о ком не надо заботиться, разговоры разговаривать, что-то там такое изображать. Секс? Через девять лет брака даже самый чумовой секс уже не торт, особенно если в постели трое: муж, жена и чей-то туманный образ в ее мыслях. А может, и не только в мыслях.

Не имело смысла прятать голову в песок и отрицать очевидное. Опытный кризис-менеджер Борис Артемьев, чьи гонорары порой исчислялись семизначными суммами, не смог преодолеть кризис в своей собственной семье. Потому что три года назад принял неверное решение.

Питер встретил до боли привычным серым небом, упавшим пузом на крыши. Лужи на перроне морщились от ветра. Вытащив чемодан, Борис остановился, прикидывая, вызвать такси или пойти на метро. Час пик еще не начался, на метро получалось быстрее и без сильной давки.

Его обогнули парень с девушкой, в которой он узнал свою ночную собеседницу с нелепым именем Иветта. Парень тащил большой чемодан на колесиках и что-то раздраженно говорил, а она шла молча, нахохлившись и спрятав руки в карманы. И хотя была довольно высокой, почему-то напоминала замерзшего воробья.

Так вот какой у нее жених, промариновавший ее сколько-то там лет, а потом вдруг спохватившийся. Рожа наглая, смазливая, такие бабам нравятся. Странно, вроде девочка показалась неглупой. Хотя что тут странного, любят всех, не только идеальных. Ничего, если задумалась, разберется. А если нет — ну значит, сама себе злобная буратина.

Вообще-то он не слишком вникал в ее поток сознания, больше думал о своем. Как-то очень в струю попало. Садился в поезд в отвратном настроении под девизом «мир — помойка», не спалось, вышел в коридор, а там она. Сидит, уткнувшись в телефон, рукой машет, губами шевелит. Стало любопытно, смотрел на нее, пока не заметила. Заговорил зачем-то. Просто чтобы отвлечься от своих мыслей, а получилось с точностью до наоборот.

В квартире было тихо, Катя еще спала. Борис остановился на пороге, глядя на ее разметавшиеся по подушке темные волосы, на приоткрытые губы.

Как он любил ее, когда поженились. Весь мир тогда был не в фокусе, все крутилось вокруг нее одной. И три года назад любил не меньше. И даже сейчас любил бы… если бы…

Словно почувствовав его взгляд, Катя дернулась, открыла глаза, с удивлением посмотрела на него.

— Вот как, — сказала ядовито, с утренней хрипотцой. — Приехал муж из командировки, а жена без любовника. Какой пассаж.

— Доброе утро, — ответил сухо, развернулся и ушел на кухню.

Налил кофе, подошел с кружкой к окну, глядя во двор. Как три года назад.

Да, он действительно не предупредил, что вернется сегодня утром. Может, и правда подсознательно надеялся застать ее в теплой компании — чтобы уже никаких сомнений не осталось?

Тогда тоже не предупредил. Сюрприз хотел сделать, идиот. Приехал вот так же рано утром, а в квартире пусто. Набрал Катин номер — недоступно. Подошел к окну и увидел, как она выходит из подъехавшей машины. И водителя прекрасно разглядел — здоровенного бритого наголо мужика.

А потом были бегающие глаза, дрожащие руки и жалкое вранье о том, что ночевала у подруги и подругин муж подвез, потому что по пути. Слезы, мольбы простить, потому что любит только его, но случилось какое-то наваждение, сама не знает, как это вышло…

Собирайся и уходи, сказал он ей тогда. Уехал в офис, нырнул с головой в работу, лишь бы не думать. Словно онемело все внутри, спалило к черту нервные окончания, как провода под коротким замыканием. Когда случается катастрофа, мозг сопротивляется до последнего, отказываясь принять страшное.

Вечером вернулся в пустую квартиру — как и утром. Только в шкафу с Катиной стороны болтались вешалки, а с полок в ванной исчезли все ее флаконы и баночки.

Ходил по квартире ночи напролет, как тигр по клетке, лупил кулаком по стене, сдирая в кровь кожу, пил — не брало. Утром ехал на работу, вечером возвращался, и все повторялось.

В голове крутилось одно: почему? Чего ей не хватало? Внимания, заботы, секса, денег — чего? Детей? Так это она сказала: не сейчас, попозже. Слишком много работал, ездил в командировки?

Хладнокровие, способность быстро и нестандартно мыслить, принимать рискованные решения — все, без чего невозможно обойтись в его работе, куда-то улетучилось в один момент.

Он дошел до того, что винил во всем себя. Если жена изменила, значит, муж в чем-то оказался не на высоте. Напоминал себе о том, что иногда и сам посматривал с интересом на других женщин, забывая при этом простую вещь: соблазн приходит ко всем, но не все поднимают перед ним шлагбаум.

Катя писала, но Борис не открывал ее сообщения. Звонила — не отвечал. И все же что-то не давало закинуть ее номер в черный список. Надо было позвонить самому, договориться о разводе через загс или подать заявление в суд, а он все откладывал и откладывал, притворяясь, что ничего не успевает из-за работы.

А потом она пришла сама.

— Ключи отдай, — потребовал Борис, не пуская ее дальше порога.

Боль, обида, отвращение боролись с желанием — злым и диким, звериным желанием схватить ее в охапку, отнести в спальню и трахать так, чтобы больше никогда не вспоминала, не думала ни о ком другом. Боролись — и победили. Положив ключи ему на ладонь, Катя повернулась и пошла к лифту.

Сколько прошло времени? Он не понял. Снова ходил из угла в угол, вспоминая всех японских матерей и прочих социально безответственных баб. А потом подошел к окну и вздрогнул.

Катя сидела во дворе на скамейке — ночью, под дождем. Сгорбившись, глядя себе под ноги. И он не выдержал. Вышел, сел с ней рядом.

Молчали долго. Мир вокруг разбежался квадратами битых пикселей. Мир внутри разлезся мокрой туалетной бумагой. Все стало бессмысленным. Ни одна задача не имела решения.

Борис встал, взял ее за руку и повел домой. Притащил в ванную, раздел, загнал под горячий душ. Потом заставил выпить чаю с хорошей порцией коньяка, уложил в постель, а сам ушел на диван в гостиную. Лежал, смотрел в потолок и грыз губы, пока она не пришла к нему. Хотел оттолкнуть, прогнать — и не смог.

Он обещал, что никогда не упрекнет ее, не напомнит — но обещания не сдержал.

Это были два месяца ада. Быть рядом с ней оказалось труднее, чем до этого без нее. Не раз и не два хотелось сказать: Катя, я так больше не могу, извини, не вышло. Невозможно было забыть, не думать о том, что она лежала в постели с кем-то другим. Что этот другой — бритый бугай! — трахал ее, и она стонала под ним от удовольствия.

Скрипел зубами, молчал, терпел.

Зачем терпел? Какой в этом был смысл? Разбитую чашку не склеишь. Но тогда казалось, что можно. Что она прослужит еще долго, если обращаться с ней бережно. Борис уверял себя: тело ничего не значит, главное, что в душе. Отмахивался от воплей здравого смысла о том, что не поддаются наваждению, когда любят.

Почему? Да потому что сам все еще любил ее. Несмотря ни на что. Инерция у любви — как у автобуса на льду. Именно она и заставляла надеяться, что все еще возможно вернуть.

Катя молчала. Молчала, когда злился, молчала, когда вываливал на нее свое дурное настроение. Уходила в ванную, плакала. Он чувствовал себя свиньей и злился еще сильнее — на нее, на себя.

А потом вдруг стало легче. Может, просто пришла усталость от напряжения, но Борис словно шел по хрупкому льду, стараясь не думать, что под ним — километры черной грязи. Они ссорились, мирились, но это были обычные бытовые ссоры, и ему уже казалось, что выкарабкались, пережили самое черное, теперь все будет хорошо. Появится ребенок — как новый смысл, как второе дыхание.

Когда все снова изменилось? Наверно, с год назад. Нерезко, исподволь. Катя все чаще хандрила, постоянно была чем-то недовольна. Потом начала язвить и огрызаться, вести себя так, словно Борис чем-то перед ней провинился. Он пытался поговорить — раз, другой, третий. Катя каменно отмалчивалась, а если нет, то все заканчивалось скандалом. Трещина, которую, как ему наивно казалось, удалось склеить, расходилась все больше и больше.

Перед друзьями и родными они изображали идеальную пару, у которой все замечательно. Не верил в этот балаган, кажется, только тесть, полковник в отставке, мужик въедливый и дотошный. К Борису он относился хорошо, и врать ему не было ни сил, ни желания. Поэтому на вопросы отвечал коротко: «Разберемся».

За пару дней до отъезда, переключая каналы телевизора, Борис наткнулся на рекламу какого-то детского питания и спросил, вроде как в шутку:

— Кать, у нас вообще дети-то будут когда-нибудь?

— Я не хочу! — отрезала она с таким видом, словно ей предложили вымыть языком унитаз. Встала и вышла из кухни.

Глядя ей вслед, Борис подумал, что и сам уже не очень-то хочет. А раньше надеялся. И когда приехал на завод, вдруг понял, что устал. От нее, от себя — от жизни. Как будто ему было не тридцать два, а все девяносто.