Ночная мелодия

Глава 7

Иветта

три с половиной года назад

Несведущим со стороны обычно кажется, что хор прямо такое плевое дело. Стой, пой. Если нет настроения или не получается — можешь просто рот открывать, никто не заметит. А дирижер машет себе руками — громче, тише, быстрее, медленнее, начали, закончили.

Маська даже не пыталась переубедить. Кто в хоре не пел, все равно не поймет. Но все же определенная доля истины в этом была.

Чем хор больше, тем легче им руководить. Такой вот парадокс. Не зря даже в камерном стоят по четыре-пять человек на партию. «Большой» звук своей массой прикрывает неизбежную лажу. Не ту наглую, когда поют мимо нот, а которая возникает за счет разности тембров и технических погрешностей, потому что хоровики, чего греха таить, в плане техники заметно уступают вокалистам-солистам.

Когда Володька предложил Маське возглавить «дикую дивизию», она маленько струхнула. Хоть и работала на тот момент детским хормейстером уже почти шесть лет, но только с младшей группой — первый-второй класс, даже не хорового отделения. Дети ее обожали, пели с удовольствием, правда самый простой репертуар — про пони, бегающего по кругу, островок в море и прочий стандарт. И вдруг получить себе на голову два с лишним десятка взрослых любителей, у которых в анамнезе в лучшем случае музыкалка, — есть от чего вздрогнуть.

Впрочем, отсев пошел сразу. В хоре почти никто не знал, что тихая скромная девочка Мася — дипломированный дирижер. Некоторые так и сказали, узнав, кто будет ими рулить: «Чиво? Маська? Да ну на фиг».

Потом отвалились те, кто надеялись, что получится петь в свое удовольствие, как бабки на завалинке. Иветта Николаевна отличалась от Макара только двумя вещами. Во-первых, не орала, во-вторых, более реалистично подходила к выбору репертуара, руководствуясь не только своими желаниями, но и возможностями певцов. А в целом была той еще заразой — требовательной, безжалостной и ядовитой. Совсем не такой, как в повседневной жизни.

Были и те, кого устраивало ее руководство, но хотелось публичности. Им был важен не только процесс, но и результат: выступать на сцене в красивом платье или фраке. Пусть даже бесплатно. Маська всерьез думала об этом, но стоило признать: как администратор она представляла собой абсолютный ноль. Нужно было официально оформить коллектив, найти помещение и деньги для аренды, вписаться в городскую хоровую тусовку. Ничего этого Маська не умела и не представляла, с какого конца взяться. И не подвернись им Славик, скорее всего, «Мелодика» умерла бы, толком не родившись.

— Масечка, не обижайся, — сказала сопрано Люся, — но мы решили вернуться к Макару. Он, конечно, тот еще мудила, но…

— Люсь, никаких обид, — вздохнула Маська. — Я все понимаю. Большой хор, выступления. Мы — это кто?

На тот момент их оставалось всего одиннадцать. Три партии по три человека и два тенора. Уже не очень хорошо, но еще терпимо. Ушли пятеро — и все стало совсем скверно.

— Так, ребята, — сказала Маська, — мы уже не хор, а тупо ансамбль, и это совсем иной расклад. Давайте договоримся сразу. Или расходимся, или работаем по-другому. Совсем по-другому.

Расходиться, как выяснилось, никто не хотел.

— Мась, — подал голос Андрей, — у меня есть хороший знакомый, работает в «Петербург-концерте». Они подбирают такие вот коллективы, если, конечно, из-под них можно чего-нибудь поиметь. Я могу намекнуть, что мы феерически круты.

— Ну попробуй, — пожала плечами Маська. — Хуже не будет. Так вот, птички мои, нас шестеро, и каждому придется петь свою партию.

— Почему? — испуганно спросила Ирочка, привыкшая не столько петь, сколько подпевать.

— Кто знает, чем унисон отличается от унитаза?

— В унитаз легче попасть, — хмыкнул Володька.

— Иманно. Не буду сильно пачкать вам мозги физикой, хотя струнникам должны были рассказывать про колебания струн. Связки — те же струны. При их колебании возникает основной звук, тон, и дополнительные — обертона. Все вместе они создают тембр голоса. В природе нет двух одинаковых связок, гортани, носовой перегородки и прочего вокального добра, а значит, нет двух одинаковых тембров.

Маська посмотрела по сторонам, нашла лист бумаги и ручку, нарисовала точку.

— Это абстрактный чистый звук заданной высоты. А это, — она обвела точку окружностью, — зона звука. Даже при абсолютном слухе и идеальной вокальной технике певец попадает не в сам звук, не в яблочко, а в его зону. Именно за счет обертонов. А поскольку у всех они разные, то стопроцентного унисона не существует. Чем больше различий в тембрах и в технике, тем грязнее унисон. Такого термина нет, но моя преподавательница по вокалу называла это тембральной фальшью. В большом хоре она прикрывается массой звука. В ансамбле вся грязь как на ладошке. Наши голоса хорошо сочетаются, но у Андрея и Сережи тембры сильно отличаются, у нас с Ирой тоже. Поэтому только шестиголосие, только хардкор.

— Маська, как ты все усложняешь, — поморщился Володька. — Люди просто хотят петь.

— Раз люди подписались петь со мной, значит, будут делать это так, как я скажу, — отрезала Маська. — И ты тоже. Никакой, на хрен, демократии тут быть не может. Как в армии. И вот еще что. Сережа, Ира, не в упрек вам, но подпевать никто больше не будет. В ансамбле все вкалывают одинаково, а не едут на чужой шее, то есть на чужом голосе. Всем ясно? Ну и ладушки. Значит, будем работать.

Разумеется, повторять свою лекцию трехлетней давности про унисон с унитазом и едущих на чужом горбу Маська не стала. Кто слушал, тот услышал. Но злость ее теперь была какой-то прозрачно-ледяной. Уж больно противным тоном Володька поинтересовался, на фига ей лишние сложности. Вроде как «охота ж тебе дурью маяться»?

И так уже второй день было смурно, а тут вдруг резко выяснилось, что без трех недель муж смотрит на ее любимое дело как на бесполезную блажь.

Что, не знала об этом? Знала. О том, что для него пение всего лишь хобби. Он так и сказал во всеуслышание, еще когда осадил зарвавшегося Макара. И с тех пор ничего не изменилось. Ну да, за это хобби уже платили деньги, но отношение все равно осталось прежним.

Маська с тоскливой обреченностью подумала, что неосторожно скинула Володьке в руки старший козырь — когда дала понять, что столько времени была в него тайно влюблена. Теперь он уверен, будто ее можно есть с кашей, никуда не денется.

Правда? Не денется?

Еще пару часов назад об этом было страшно подумать. Но сейчас, на волне холодной злости, Маська понимала, что медленно и неуклонно подходит к той границе, возврата из-за которой уже не будет. Тот разговор в поезде стал отправной точкой. Тогда еще можно было остановиться, справиться с сомнениями, закрыть на все глаза. Но Володька словно поставил перед собой цель подталкивать ее в заданном направлении. Или, может, все дело в том, что теперь каждое лыко оказывалось в строку, а каждая копеечка — в копилочку?

Она взяла себя в руки и довела репетицию до конца. «Се ныне» пропели еще разок и отложили: каждое новое произведение должно было немного отстояться. Занялись теми новинками, которые разбирали до отпуска. Отрабатывали сложные места, нюансы, фразировку. Вместе выбрали наименее сырое, то, что уже пойдет в новую программу на следующем концерте.

Обычно вся эта рутинная работа доставляла Маське огромное удовольствие. Даже если она была не в настроении или неважно себя чувствовала, к концу репетиции обычно все приходило в норму.

Ты вампир, смеялась Ирочка, выпиваешь из нас все соки и расцветаешь, как розочка.

Но сегодня на дне плескалась муть. Пожалуй, впервые за все время хотелось поскорее закончить, и она то и дело поглядывала на часы.

— Надеюсь, не удерешь снова к себе? — спросил Володька, когда они вышли на улицу.

Маська молча села в машину, пристегнулась. Разговаривать не хотелось.

— Что с тобой вообще творится? — раздраженно поинтересовался Володька. — ПМС накрыл?

— Может быть, — она пожала плечами. — Может быть…

Дома оказалось, что в холодильнике шаром покати.

— Ты что вчера ел-то? — спросила Маська, разглядывая пустые полки.

— В кафешку зашел. Думал, будем ехать, захватим что-нибудь.

— А сказать нельзя было?

— Да не психуй ты. Сейчас закажем.

— И еще час ждать. Давай картошку чисть.

Володька хотел возразить, но посмотрел на ее лицо и осекся. Пробурчал что-то себе под нос и полез под раковину, где в ведре тосковали несколько проросших картошин. Маська тем временем кинула на сковородку завалявшиеся в морозилке куриные котлеты.

Поужинали в молчании, старательно уставившись в телевизор. А когда легли спать, Володька без лишних слов потащил ее к себе, запустив руки в стратегически важные места.

— Володь, давай не сегодня, — вывернулась Маська. — Нет настроения.

— Блин, да какого черта? — разозлился он. — Как бабка старая. Еще не поженились, а уже началось: нет настроения, болит голова. Мне что, пойти в ванную подрочить, как пацану?

— Почему бы и нет?

— Приплыли!

Какое-то время лежали, отодвинувшись каждый на свой край кровати. Потом Володька снова развернул ее к себе.

— Мась, ты из-за того, что я сказал, так раздухарилась? Ну, спросил, зачем все усложнять? Я же видел, как ты распухла сразу.

— Володь, давай спать, — поморщилась она.

— Ну уж нет. Сначала делаешь козью морду, а потом спать?

— О господи! — застонала Маська в подушку. — Да. Да, из-за этого. Мне неприятно, когда прозрачно намекают, что я занимаюсь тупой, никому не нужной хренью.

— Потому что ты занимаешься тупой, никому не нужной хренью, — Володька сел и включил свет. — И если ты этого не понимаешь, мне тебя искренне жаль.

Внутри все мгновенно превратилось в кусок льда.

— Спасибо, Володя, — сказала она спокойно. — Все?

— Нет, не все. Раз пошла такая пьянка, объясни мне, какой смысл ты видишь в том, чтобы тратить время, силы и нервы на этот клуб неудачников?

— Клуб неудачников… — повторила Маська, тщательно проговаривая каждый слог. — Хорошо звучит. Значит, мы все, по-твоему, неудачники. И ты тоже?

— От них же первый есмь аз. Моя планида закончилась, когда вышел на дорожку, которую гребаный дворник не почесался посыпать песком. Ты не поступила в консу и зависла в музыкалке. Не стала пытаться снова. Просто опустила руки. И если б я не бросил камень в Макарово болото, так и гундела бы там до старости. Ирка бесится от тоски, потому что сама по себе полный ноль. Весь актив — богатенький муж и пара спиногрызов. А тут из дома можно вырваться, свои игрушечные амбиции реализовать. Серого выперли на пенсию в сорок лет, потому что его должность понадобилась кому-то блатному. Типа по здоровью. Про церковную парочку вообще молчу, это полный трындец и отстой. Андрюха пыжится изображать из себя крутого прогера, а у Алки явно кукуха в теплые края улетела. ПГМ — православие головного мозга, это не лечится.

— А что ж ты тогда делаешь с нами, с неудачниками? — Маська смотрела на него так, словно увидела впервые. — У тебя же есть работа. И ты в этой области, насколько мне известно, вполне успешен.

— Видимо, это последняя ниточка, которая связывает меня с музыкой. Мазохизм чистой воды. Ну и потом… мне просто нравится петь. Не более того. Извини, Мась, но… я никогда не пойму твоего фанатизма.

— Я тебя услышала, — ответила она и выключила свет. — А теперь давай все-таки спать.