Ночная мелодия

Глава 32

Алла

Тремя годами раньше

После обеда небо, похожее на грязную половую тряпку, просыпалось крупным снегом. Бесформенные хлопья густо ложились на черный асфальт и тут же расплывались крохотными лужицами. Тоскливо пахло холодной сыростью. Ноги мучительно ныли. Алла неловко переступила, перенося тяжесть с левой на правую, которая скулила меньше, и подумала, что снег какой-то странный. Валит, как из дырявого мешка, но почему-то ни одна снежинка не касается ее лица. Будто снег… что делает? Облетает ее? Огибает? Она никак не могла подобрать нужное слово.

В общем, ведет себя точно так же, как слова Дениса, который смотрит на нее из-под капюшона, размахивает руками, говорит, говорит… И ведь она каждое слово слышит, и слова все понятные, только никак не складываются. Не хочет она их понимать. Не сейчас. Через минуту. Когда понять все равно придется.

Алла поглубже спрятала в карманы замерзшие без перчаток руки. Ноготь большого пальца сам собой нашел тонкий ободок на безымянном, зацепился за него, как будто кольцо вот-вот убежит, растает… исчезнет.

— Ты меня хоть слушаешь? Эй?

Алла с трудом оторвала взгляд от мокрого асфальта, подняла глаза — и тут же на ресницы шлепнулся снежный ком. Она сморгнула, вода потекла по щеке.

Мгновение, на которое Алла выпала из времени и пространства, кончилось. Хлопья летели в лицо, словно мухи на падаль, такие же жгуче-холодные, как и то, о чем говорил Денис. Она снова сморгнула, и по щекам потекла уже не вода, а слезы.

— Да прекрати ты! — голос Дениса взлетел и фальшиво сорвался. Тот самый невероятный, бархатный баритон, который заставлял все ее существо петь и звенеть, как идеально настроенную струну. — Ты же знаешь, терпеть этого не могу.

Алла задрала голову, пытаясь загнать слезы обратно в глаза, но туда сразу же насыпалось еще по килограмму снега, потекло сильнее. Она вытащила руку из кармана, чтобы вытереть лицо, Денис перехватил, крепко, до боли сжал пальцы.

— Ну, послушай, — сказал он чуть мягче. — Ну, пойми меня. Хотя бы постарайся.

— Мы позавчера с тобой сидели и обсуждали, куда поедем в свадебное путешествие. Ты что, вчера решил в монастырь податься? Или сегодня?

— Я давно об этом думал, — Денис отпустил ее руку.

— Тогда зачем все это было? Зачем встречался со мной, предложение сделал?

— Я думал, смогу, но… Прости, но что я могу поделать? Мне правда жаль.

— Да, конечно, конечно. Тебе жаль…

Господи, ты меня так испытываешь, или я чем-то перед тобой провинилась еще до рождения? Или правду говорят, что из монастыря обратной дороги нет, даже из иноков? Что счастья уже никогда не будет в жизни?

— Уж кто-кто, а ты должна понимать, что такое монашество. Разве нет? А вот этого ему говорить точно не следовало.

Алла почувствовала, как внутри разворачивается пружина, давно сжатая, туго-туго, но в любой момент готовая распрямиться, разрывая все вокруг. Слезы высохли сами собой.

— Да, Денис, я понимаю, — сказала она тихо. — Я знаю, что такое монашество. А вот ты — нет. Соль земли, да? Если б монахи за весь мир не молились, давно бы уже настал конец света, так? Ну, может быть, сначала так и было. Может быть, и сейчас такие монахи еще есть, но…

— Давай ты не будешь мне лекции читать, — скривился Денис. — Наверно, ты в семинарии училась, а не я?

Алла смотрела на него и не узнавала. Вот с этим человеком она собиралась прожить всю оставшуюся жизнь? Вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии? Да он же просто трус!

Ушел от родителей — «Пусть сами разбираются со своими проблемами». Ушел из педучилища — «Я всегда любил малышей, но после первой практики в детском саду понял, что за спиной будут шептаться: мужик-воспитатель, у него явно что-то не в порядке». Ушел из института — «Да кому нужны авиастроители, все за бугром покупают». Ушел из семинарии — «Понял, что не готов быть священником». Тридцать три года — и что? Чтец-алтарник и больше ничего. Не от мира сего, да. Так и сидел бы у нее на шее.

Алла понимала, что сейчас не чувствует боли только из-за переполнившей ее ярости. Это как наркоз. Потом будет больно — очень больно. И очень долго. Уж она-то себя знала. Но как раньше не поняла, откуда ноги растут? Видимо, потому что очень хотелось наконец тихой гавани.

Она вспомнила, как торопилась в храм, чтобы успеть к началу чтения часов*. Остальные прибегали за минуту до возгласа и пели «аминь», стаскивая куртки.

«Ну что за безобразие, — сердилась регент Марина. — Посмотрите на Аллу, всегда приходит первая, сидит, часы слушает».

Только вот Алла не часы слушала, а Дениса — как он их читает. А если вдруг его не было — все уже не в радость, и голос не звучал, и служба тянулась бесконечно, и ноги болели сильнее обычного.

Три месяца они только здоровались вежливо, если вдруг сталкивались утром на входе. Хор на балконе, алтарники — в алтаре или на солее. Сверху Алле был виден только профиль Дениса — четко очерченный, как на камее. Его голос завораживал и дурманил. Он казался таким одухотворенным, таким… загадочным…

Алла мечтала, что когда-нибудь случится что-то особенное. Ну, например, Марина возьмет ее с собой на требы — на соборование в больницу или на кладбищенскую панихиду. А Денис поедет со священником. И тогда они наконец познакомятся — Алла сомневалась, что он знает ее имя. Хотя вероятность такого знакомства была практически нулевой, Марина брала с собой только кого-то из басов.

Дура, говорила себе Алла, сидела б ты на попе ровно. Не с твоим анамнезом на парней смотреть. Да любой церковный как только твою боевую биографию узнает, тут же убежит с воплями. Беда в том, что из монастыря ты ушла, а в мир так и не вернулась. Зависла между небом и землей.

Но она уже ничего не могла с собой поделать. И даже продумывала какую-нибудь якобы случайную встречу, прикидывая возможные темы для разговора, когда все и произошло. Если чего-то очень хочешь, оно вполне может случиться. Главное — не пожалеть потом.

Февраль, грипп в разгаре. В метро люди в масках, в аптеках сметают порошки и пилюли. Пришла однажды утром Алла на службу, уже часы закончились, а на клиросе никого. Даже Марины нет. Вышел на солею дьякон, посмотрел на балкон с недоумением — Алла только руками развела: никого нет, как видите. Выглянул из Южных врат отец Вячеслав, махнул ей: сама пой.

Не то чтобы боялась — после всего, что с ней было, наверно, уже ничего не могло по-настоящему напугать. Но на солее стоял Денис и наконец-то смотрел на нее.

«Аминь» прозвучал тихо, жалобно и неуверенно. А потом… потом все пошло как по маслу. Службу она знала хорошо, ноты выбирала те, которые нравились. Марина пришла ближе к концу. Послушала, как Алла заливается соловьем, прохрипела: «Продолжай. Я не могу». Свернулась клубочком на лавочке в углу, укрылась с головой шубой и уснула.

Допев службу, Алла спустилась вниз к кресту. Она чувствовала себя такой усталой, как будто разгрузила вагон угля, но при этом невероятно счастливой. И еще точно знала: теперь Денис обратит на нее внимание. Уже обратил.

«Под крест» он обычно читал благодарственные молитвы. Только один раз и взглянул на нее, оторвав глаза от книги, но Алле показалось, будто проглотила горячую монету, которая застряла где-то в пищеводе. Странно, совсем не болели ноги, и все же коленки предательски подгибались, когда карабкалась обратно на балкон.

«Алла, вы нас просто спасли. Благодарю вас», — это отец Вячеслав.

«Алка, ты супер! На тебе пряник», — это алтарник Саша, несущий в трапезную корзинку с поминального кануна.

«Алла, спасибо. Боже, как мне плохо!» — это Марина из-под шубы.

Она сложила ноты, надела куртку и снова спустилась вниз, держа в руке пряник — тульский, с повидлом. Страшно хотелось есть, и она собиралась сжевать его прямо здесь, на лавочке. Денис стоял на паперти.

«Вас ведь Алла зовут, да?» — спросил он.

Алла только и смогла что кивнуть.

«Аллочка, у вас просто дивный голос. Волшебный!»

Она стояла и лихорадочно думала, что же ему ответить. Все темы для разговоров, которые казались ей универсальными и беспроигрышными, вот так же волшебно улетучились из головы.

«Хотите?» — она протянула Денису пряник.

«Хочу», — он отломил половину.

Недели через три уже весь приход знал, что они встречаются. Алла была церковной девочкой и прекрасно понимала, о чем шепчутся у них за спиной. Все: от прихожан на лавочке до священников в алтаре. Главная тема — не согрешат ли они до брака. Она была уверена, что это обсуждают даже дети в воскресной школе. В конце концов, когда-то сама ходила в воскреску и помнила, сколько разговоров вызвал надутый ветром ребенок одной из певчих. Но оказалось, что тема их гипотетического добрачного секса была вовсе не главной.

«Я чувствую себя голой, — пожаловалась Алла свечнице Лиде, с которой дружила, несмотря на приличную разницу в возрасте. В середине дня Лида ненадолго закрывала храм «на уборку», но на самом деле пила чай в маленькой клетушке под лестницей, иногда приглашая Аллу в компанию. — Как будто все меня разглядывают и прикидывают, женится он на мне или нет».

«А как ты думала? — фыркнула язвительная и насмешливая Лида, дочь священника и вдова дьякона, которая практически все свои сорок лет жизни провела в этом храме. — Здесь все обо всех всё знают. Думаешь, никто не в курсе, за что тебя из твоего прежнего хора выгнали? Или что ты постриг принимала?»

«Откуда? — оторопела Алла, едва не подавившись конфетой. — Я никому не рассказывала».

«А и не надо рассказывать. У нас слава впереди бежит. Если хочешь знать, Маринка тебя и брать-то не хотела, после всех твоих художеств. Достаточно было спросить, где ты раньше пела. Оттуда просто так не уходят. Не поленилась съездить и с твоей регентшей поговорить. Уж она тебя разрисовала — мама не горюй. Мол, в аду тебе самая вакансия. И настоятель ваш подтвердил. И про монастырь рассказал. Правда, при этом был еще один священник, не знаю, как его зовут, вот он за тебя вступился. И убедил Маринку тебя взять».

«Это отец Виктор, — хотя Алле было совсем не до смеха, она не смогла сдержать улыбку. — Знаешь, сколько я священников видела за свою жизнь, но он — единственный настоящий. Теперь понятно, почему меня так приняли… не особо приветливо».

«Ну да, — кивнула Лида. — Тебе еще до первого появления все кости перемыли. И про твой блог, а уж про монастырь и подавно. Думаю, Дионисий поэтому к тебе так долго присматривался, никак решить не мог, стоит знакомиться или нет».

«Надо же, — удивилась Алла. — А мне казалось, он на меня вообще никакого внимания не обращал».

«Ну да, как же, не обращал! Алка, ему жениться давно пора. Тридцать три года мужику, а он все непристроенный. Где ему с девками-то знакомиться, на танцах? Или в метро? Видный парень, но… Не хочу тебя пугать, но ты присмотрись хорошенько, что-то с ним, боюсь, не так».

«Что не так? — испугалась Алла. — В каком смысле?»

«Не знаю, Алл, не знаю. Может, разборчивый слишком, а может… Была в хоре девочка хорошая, Олечка, только со школы. Что-то закрутилось у них, все ждал ее после служб, домой провожал. А потом она вдруг ушла, никому ничего не сказала. Даже Маринке. А Дионисий через пару месяцев начал к прихожанке одной подкатывать, Наташа ее звали. Тоже симпатичная девушка, приятная, но постарше, твоего возраста. Там уже о свадьбе разговоры были, но опять ничего не вышло. Смотрю — и не здороваются даже. Она еще какое-то время к нам ходила, потом перестала. Сашка Дионисия спрашивал, в чем дело. Ответил, что не сложилось — ни с той, ни с другой. Так что ты не торопись, присмотрись хорошенько».

О браке первым разговор завел вовсе не Денис, а отец Вячеслав. Как-то в конце мая, после службы, когда Алла подошла к кресту, священник попросил ее на минуту задержаться.

«Алла, — начал он, странно хмурясь, словно разговор этот был ему неприятен, — не сочтите, что я лезу в чужое дело… Как вы думаете, Дионисий может рассчитывать, что отношения ваши… примут более серьезный оборот?»

«А почему он сам меня об этом не спросит?» — поинтересовалась Алла, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

«Понимаете… застенчивый он у нас слишком. Не везет ему с девушками. Очень боится снова отказ получить. Вот и попросил с вами поговорить».

«А его не смущает, что с меня сняты иноческие обеты? — каждый раз упоминать об этом для Аллы было как в холодную воду прыгать. — Насколько я понимаю, все знают, что я была инокиней?»

«Да, Алла, все знают. Но ведь у вас есть разрешение архиерея на вступление в брак?»

«Есть. Учли, что я приняла постриг в пятнадцать лет, без послушничества. Ну, и всякие другие… обстоятельства. Два года епитимии. Я думала, будет хуже. Хотя…»

«Я понимаю. Что, дали почувствовать себя прокаженной?»

Алле показалось, что у нее даже спина покраснела. Именно так она себя и чувствовала — прокаженной. Именно так на нее и смотрели.

«И что сказать Дионисию?» — отец Вячеслав взглянул на нее как суровый, но все-таки любящий отец, переживающий за непутевую дочь.

«Спасибо, батюшка, я сама. Извините».

Денис ждал, как обычно, у паперти. Алла не знала, радоваться ей или пугаться. С одной стороны, она была влюблена до одури, а с другой, годы в монастыре… от этого никуда не денешься. Да и слова Лиды о том, что с Денисом что-то не так, тоже не давали покоя.

«И что?» — спросила она, когда Денис привычно подставил ей локоть. Он был гораздо выше, и Алла предпочла бы держать его за руку, но Денис как-то упомянул вскользь, что это ему кажется вульгарным.

«Ты о чем?» — Денис старательно смотрел в сторону, и Алла почувствовала внезапный прилив раздражения. Ну как можно быть таким мямлей, ведь прекрасно знает, о чем с ней говорил отец Вячеслав.

«Ну вот что! — вспыхнула она, едва сдерживая слезы. — Ты уже или вешайся, или освобождай табурет. Сначала подсылаешь ко мне отца Вячеслава, а потом включаешь дурака и делаешь вид, что не в теме».

«Пожалуй… я повешусь, — усмехнулся Денис. — Ты согласна?»

«Нет».

«Нет?! — Денис не поверил своим ушам. — Но я думал…»

«Нет. Сначала нам надо многое обсудить. Может, ты и сам еще не захочешь».

В тот день они долго гуляли по парку. Говорила в основном Алла. Предыдущий опыт подсказывал, что никогда и никому не стоит говорить все. И, тем не менее, были вещи, о которых ему стоило знать. Даже если уже и так знал — но от других, а не от нее.

О своих отношениях с Галиной и о том, как глупо попалась, описывая их в своем интернет-блоге, Алла Денису уже рассказывала. Он тогда просто усмехнулся: «Вот уж правда, язык мой — враг мой». Но по сравнению с другим это было такой мелочью.

Она рассказывала, как пятнадцатилетней девчонкой попала в монастырь вместе с матерью. Это были гладкие, продуманные, неоднократно повторенные для разных слушателей фразы. Как будто читала по уже написанному, а между строчками видела совсем другое. Нет, и сейчас, и раньше она говорила правду. Только эта правда была лишь вершиной айсберга, а под темной водой пряталась огромная глыба мутно-зеленого ужаса, боли и отчаяния. Желтые скрюченные пальцы старца Иоанна, похожие на корни, его скрипучий голос преследовали ее в ночных кошмарах:

«В монастырь, девонька, только в монастырь. Не будет тебе жизни в миру, поверь уж мне, я знаю, я вижу».

Это был совсем крошечный недавно возрожденный женский монастырь в лесной глуши. Пустынька — так его называли шесть пожилых мантийных монахинь во главе с игуменьей Олимпиадой, родной сестрой старца Иоанна. Они с матерью были там единственными трудницами. На самой тяжелой и грязной работе. Правда, недолго. Уже через неделю Алла приняла постриг в рясофор. Ее желания или согласия никто не спрашивал. После всего, что с ней произошло, она чувствовала себя тряпичной куклой. Делала, что говорили, отвечала, как подсказывали. Рясофорная монахиня, инокиня Ксения…

Еще через месяц матери пришлось вернуться домой в Краснодар. У тетки, с которой остались младшие брат и сестра Аллы, обнаружили рак, и она не смогла больше присматривать за детьми.

Три долгих, бесконечно долгих года… Издевательства, унижения со стороны монахинь и игуменьи. Непосильно тяжелый физический труд. Службы, службы, службы… Иногда ей приходилось проводить на ногах по двадцать часов в сутки. Постоянный голод. Отвращение к своему грязному, дурно пахнущему телу (баня и стирка белья — раз в две недели). Отвращение к себе, грязной и отвратительной твари, которой всей жизни не хватит, чтобы заслужить божье прощение. Именно так ей и говорили.

Она пыталась просить совета у отца Василия, доброго, но невероятно дряхлого и почти глухого старичка, которого привозили служить из ближайшего села. Он внимательно слушал — но слышал ли? — ее жалобы и на все отвечал: «Молись, сестричка, молись!»

Она молилась — как могла и сколько могла, но легче не становилось.

«Не за себя молись, бестолочь, за других молись. За всех. За весь мир, — шипела игуменья, впившись острыми ногтями в спину, с силой тыкая лбом об пол. — Для этого мы здесь — чтобы молиться за всю ту сволочь, которая не может и не хочет это делать сама. О себе забудь. Тебя нет!»

«Но разве мы не должны любить тех, за кого молимся?» — шептала сквозь слезы Алла-Ксения.

«Умная, да? Сто поклонов. Нет, двести. На солее. При всех. Чтобы знала, как перечить настоятельнице».

Постоянная боль в ногах и в спине. Постоянная резь в пустом желудке. Зуд грязной, раздраженной кожи. И отчаянье — черное, как навоз в коровнике, который приходилось выгребать каждый день. Черное, как дыра вонючего сортира, который она чистила без конца. Черное, как могила, о покое которой мечтала, когда ночью от усталости не могла уснуть.

Она всегда знала, что монастырь — это совсем не то романтичное место из кинофильмов, куда удаляются от несчастной любви лечить разбитое сердце. Знала, что это тяжелый, очень тяжелый труд, далеко не каждому под силу. Что надо прожить в нем не один год, чтобы понять, сможешь ли принести себя в жертву, отказавшись почти от всего, что окружает обычного человека, ради близости к богу. Но даже не представляла, что святое место могут превратить в такой страшный… концлагерь.

«Лукавый-то, он всегда около святых мест бродит», — вспоминала она Куприна.

Единственной отдушиной было богослужебное пение. Алла в воскресной школе пела в детском хоре, неплохо знала службу. У нее был слабый, еще совсем девчоночий, но чистый голос, и мать Фотиния, регент и единственная певчая, иногда брала ее с собой на клирос.

«Господи, если я могу хоть что-то попросить для себя, — молилась Алла, свернувшись клубочком на жестком топчане, — можно мне больше петь? Я знаю, что никогда не выйду отсюда, что для всего мира я умерла. Знаю, что должна просить о других, но все-таки… Мне больше ничего не надо. Я буду работать, буду молиться, пока не умру по-настоящему. Только сделай так, чтобы я могла петь».

И все же из монастыря Алла ушла.

В тот день ей исполнилось восемнадцать. Она бы и не вспомнила, если б не посетитель, которого игуменья сначала никак не хотела к ней пускать. Но тут нашла коса на камень. Ее дядя, муж покойной тетки Анны, был человеком в краю непоследним, напористым и пробивным, знакомым с самим митрополитом. Пара-тройка телефонных звонков, и вот они уже сидят в пустой трапезной, а перед ними на столе поднос с чашками бледного чая и блюдцем окаменевшего еще в прошлом веке печенья.

«Аллочка, детка, — дядя Паша накрыл ее исцарапанные руки с обломанными грязными ногтями своими ладонями. — У меня плохие новости».

«Что-то с мамой?» — у нее перехватило дыханье.

Дядя кивнул, глядя куда-то под стол.

«Несчастный случай. Купалась в реке с ребятами. Может быть, ногу свело…»

Алла плакала, дядя обнимал ее, гладил по голове, укачивал, как младенца. Наконец, с трудом переведя дыхание, она спросила:

«Что теперь будет с Машей и Левой?»

«Не знаю, Алла, — он по-прежнему не смотрел на нее. — Я не могу их взять к себе, ты же понимаешь. Я постоянно в разъездах, неделями дома не бываю. По правде, я ехал к тебе с надеждой, что ты…»

«Но я же монахиня, дядя Паша, я не могу!», — она не сказала это, а простонала, как раненая.

«Ты инокиня, — жестко ответил дядя. — А иноки могут снять обеты. Я знаю это точно».

«Нет! — уже в голос рыдала Алла. — Нет! Это же предательство. Я не могу. Даже ради ребят не могу».

Он резко встряхнул ее за плечи и наконец посмотрел прямо в глаза.

«Что, сестра Ксения, легко любить отсюда, из этой дыры, все незнакомое человечество оптом? Легче, чем своих брата и сестру, которых ты запросто отдашь в детдом, лишь бы самой продолжать спокойно петь «аллилуйя»?»

«Ты не знаешь, сколько мне приходится работать», — прошептала Алла.

«Я знаю, детка, — уже мягче сказал дядя Паша. — Я по тебе вижу. Но скажи, ты этого хотела — попугаем твердить изо дня в день: «Господи, спаси и сохрани всех от века православных» и заносить задницы старым жабам, которые с чего-то вдруг возомнили себя спасительницами мира? Ты убираешь за ними дерьмо и думаешь, что эта жертва более угодна богу, чем забота о родных людях?»

Она молчала, не зная, что сказать. Дядя был прав — ведь в монастыри обычно не принимали тех, у кого на попечении оставались дети или другие родственники, требующие ухода. И мама задержалась ненадолго, лишь на первое время, чтобы ей было легче. Кто знал, что так все обернется. А теперь обратного пути нет. Или… есть?

«Откуда ты знаешь, что иноки могут вернуться в мир?» — спросила она.

«Не только иноки. Даже мантийные монахи могут просить о снятии обетов. Правда, мало кто об этом знает. Большинство искренне уверены, что монашество — это как могила. Навсегда. Хотя, конечно, процедура снятия обетов довольно непростая и длительная, но, думаю, с тобой будет проще. Тебя постригли в рясофор с нарушением всех правил, без прохождения искуса, да еще в таком юном возрасте, что само по себе недопустимо. Скажи, если я помогу тебе, ты уйдешь отсюда? Вернешься домой?»

Прежде чем ответить, Алла долго молчала и все-таки решилась.

Видимо, дядя Паша привел в действие все свои связи, иначе чем еще объяснить, что через две недели в их «пустыньку» неожиданно приехал архиерей со свитой. Он долго разговаривал с игуменьей и другими монахинями, просматривал монастырские документы, потом попросил привести в трапезную Аллу и оставить их одних.

«Ну, сестра Ксения, — сказал он, благословив Аллу, — расскажи мне все-все. Не бойся».

Она говорила долго — обо всем, что произошло с того дня, когда пошла с подругами в клуб, вплоть до приезда в монастырь дяди Паши. Похожий на деда Мороза архиерей хмурился, внимательно слушал, иногда что-то переспрашивал.

«Ничего не бойся, девочка, — сказал он, поднимаясь. — Это не твой путь. Все будет хорошо».

Ей не пришлось проходить полугодовую процедуру всевозможных бесед и увещеваний, уже через неделю дядя Паша отвез ее домой — полностью свободную от иноческих обетов. Правда, еще предстояла епитимия под присмотром приходского священника — два года без причастия, частая исповедь и большое молитвенное правило. Но зато потом она была полностью свободна и даже могла выйти замуж.

Ничего этого она Денису рассказывать, конечно, не стала. Зачем ему знать такие подробности? Так, чисто информационно. Приехала с матерью в монастырь, приняла иночество без искуса, толком не сознавала, что делала. Много молилась, много работала, пела на клиросе. Поняла, что монашество — это не ее. В тот момент как раз погибла мать, брат и сестра остались без присмотра. Архиерей снял с нее обеты, дал разрешение на брак в будущем. Все.

Впрочем, даже такая версия-лайт обычно производила на слушателей сильное впечатление. Люди церковные в основном ее осуждали. Даже те, которые очень старались не судить и не осуждать. Не зная подробностей, они считали ее уход из монастыря, в лучшем случае, малодушием и слабостью. Кто-то, как Андрей, Лида или отец Вячеслав, жалели ее, другие, вроде Марины, снисходительно сочувствовали. Но чаще, узнав о прошлом Аллы, люди начинали ее сторониться. Видимо, чтобы удержать себя от презрения и прочих греховных эмоций. Были и те, кто не скрывали своего возмущения ее «предательством». Нецерковные, напротив, считали Аллу чуть ли не героиней, совершившей побег из тюрьмы. И это раздражало, потому что было абсолютной неправдой.

Так или иначе, какая-то реакция была всегда, поэтому молчание Дениса ее просто ошеломило.

«Ты так ничего мне и не скажешь?» — не выдержала она.

«А что я должен сказать? — пожал плечами Денис. — Что было, то было. Я слышал о таких случаях. Люди нормально выходили замуж, женились, рожали детей. Так что все это глупости, будто расстригам счастья не видать — если тебя это беспокоит. Впрочем, некоторые потом все-таки возвращаются обратно».

Через полгода, смахивая с лица слезы, смешанные с талым снегом, Алла подумала, что, может быть, зря не рассказала Денису обо всем. Может, все сложилось бы иначе, и он не передумал бы, не собрался бы туда, откуда она вырвалась с таким трудом.

А в тот день ей предстояло сказать ему еще об одном. О том, в чем девушке из их среды непросто признаться будущему мужу. Но и известие о том, что она не девственница, Денис тоже воспринял спокойно — чересчур спокойно.

«Ты его любила?» — подчеркнуто сухо спросил он.

«Меня изнасиловали. В пятнадцать лет. Я даже не знаю кто», — стиснув зубы, ответила Алла.

«Тогда больше не стоит об этом говорить».

«Возможно, у меня не будет детей».

«Значит, усыновим».

В тот момент ей показалось, что он такой… благородный. И только сейчас в голову пришло, что ни одного мужчину, по-настоящему любящего женщину, подобное известие не оставит равнодушным. Нет, конечно, он не станет винить ее, но и спокойным тоже не будет.

На следующий день Денис сделал ей официальное предложение — все как положено, с букетом и кольцом в коробочке. Одному богу известно, где он взял на это деньги, подумала Алла, зная, что копеечная зарплата алтарника и случайные подработки — его единственный доход.

«Как мы будем жить?» — спросила она.

«Ну, как-нибудь, — беззаботно улыбнулся Денис. — Будет день — будет пища. Пока у тебя поживем, мою комнату сдадим. А там видно будет. В крайнем случае, я могу помириться с родителями, помогут».

Ей это не понравилось, конечно. Но она попыталась себя уговорить. Разве это плохо — жить сегодняшним днем, не строить планы, не пытаться заглянуть в будущее? Ведь ей так хотелось покоя — ни о чем не думать, ничего не решать, плыть по течению.

Они подали заявление в загс, и сразу после этого Алле стало казаться, будто что-то изменилось. По-прежнему виделись в храме, гуляли по городу, изредка ходили в кафе или в кино, но что-то было не так. Денис все чаще о чем-то задумывался и смотрел словно сквозь нее, а она вспоминала рассказ Лиды о тех двух девушках, Ольге и Наташе, с которыми у Дениса «не сложилось».

И все же, хотя неприятные предчувствия преследовали Аллу едва ли не постоянно, сегодняшние слова Дениса застали ее врасплох. Как будто поездом ноги отрезало. Вот только что они были на месте, шагали по дорожке в новых туфлях, а через секунду валяются сами по себе, все кругом в крови, и еще от шока не больно, но уже понимаешь, что старая жизнь закончилась.

— Ты просто трус, Денис, — Алла из всех сил сжимала кулаки, но голос все равно предательски дрожал. — Семья — это ответственность, а ответственности ты не любишь и боишься, — она вспомнила слова дяди Паши, когда он приехал к ней в монастырь. — Конечно, молиться за все абстрактное человечество легче, чем отвечать за свою семью, правда? Но у людей, которые не могут нести этот крест, должен же быть другой путь, чтобы хоть как-то приблизиться к богу? Один человек просто живет спокойной, удобной жизнью, никому зла не делает, заботится о близких. А другой отказывается от всего, работает, как вол, сутки напролет молится о совершенно незнакомых людях. Вот такое на весах, да? Но вовсе не факт, что после смерти они будут перед богом равны.

Пока Алла говорила, Денис смотрел на нее, зло прищурившись. Неожиданно он схватил ее за волосы, выпущенные из-под шапки. Нагнулся, и его покрасневшее от злости лицо оказалось так близко, что брызги слюны полетели ей в глаза.

— Да как ты смеешь так говорить о монашестве, дрянь? — его голос снова превратился в визгливый фальцет. — Ты вообще не смеешь на эту тему даже рот открывать. Легче, говоришь, молиться за все человечество и свинарники чистить? Может, и легче, но, наверно, все-таки приятнее жить на юге и раздвигать ноги перед первым встречным, да?

Алла вцепилась в руку Дениса, которой он продолжал тянуть ее за волосы. Жалела только об одном — что ногти у нее слишком короткие.

Денис вскрикнул, грязно выругался и отпустил ее волосы. В следующую секунду Алла отлетела в сторону и упала в лужу. Когда в мир вернулся свет, а в ушах перестало звенеть, Денис был уже далеко. Алла осторожно встала, отряхнула с юбки жидкую грязь и наклонила голову так, чтобы на щеку падал снег. На куртку побежала тонкая красная струйка — то ли из носа, то ли из разбитой губы: лицо саднило, и она не могла понять, откуда идет кровь. Нашарив в кармане платок, прижала его губе.

— Спасибо тебе, господи, — сказала тихо. — Спасибо за то, что это произошло сейчас.

Ногтем большого пальца Алла подцепила золотой ободок на безымянном и резко встряхнула рукой, не желая прикасаться к кольцу. Оно отлетело на газон и зарылось в крошечный, не успевший растаять сугробик**…

___________________

*Часы — краткие церковные богослужения, третий и шестой часы читаются непосредственно перед литургией

**Небольшое пояснение. Перед постригом желающий стать монахом должен пройти так называемый искус (послушничество), от нескольких месяцев до нескольких лет, чтобы убедиться, действительно ли он хочет и может нести этот крест. В течение этого времени он волен в любой момент уйти из монастыря. Затем послушник принимает постриг в рясофор — становится иноком. Это первая ступень, с наречением нового имени. После этого уйти уже сложно, но возможно. Через несколько лет инок постригается в мантию — собственно, становится монахом, уже с другим именем. Из-под мантии практически никогда не уходят. Последняя ступень — схима (ангельский образ), принимают ее обычно в преклонном возрасте и далеко не все.

Аллу постригли в инокини с нарушением всех правил — такое, к сожалению, бывает. Это реальная история, только монастырь в реале был другой, побольше.