Ночная мелодия

Глава 29

Иветта

Три дня прошли как в тумане. Или в полусне. Маська что-то делала, куда-то ездила, с кем-то встречалась, и все проваливалось в черную дыру.

Прилетела Вероника, но они почти не разговаривали. Общих тем не находилось. Тетка — а словно… чужая тетка, едва знакомая. Пожалуй, единственный отпечаток, который Вероника оставила в Маськиной жизни, — это когда четырнадцать лет назад за руку отвела к психологу. Да и то, скорее всего, по бабушкиной просьбе.

Певуны звонили, соболезновали, спрашивали, чем помочь.

Спасибо, ничего не надо, отвечала она, все сделают в пансионате. Только на репетиции постарайтесь, пожалуйста, косяки подтянуть, чтобы в пятницу хорошо спеть концерт.

Новость, что репетицию проведет Костя, вызвала ожидаемое недовольство, но в положение вошли, обещали потерпеть и не нагнетать.

Наверно, единственное, что помогало держаться на плаву, — это разговоры с Борисом. Пару раз Маська даже пожалела, что не согласилась на его предложение: рядом с ним было бы легче. Но… что сделано, то сделано. Он ведь сказал, для него это важно. Значит, пусть работает.

А вот когда пробило до слез — так это на отпевании в церкви. Оформляя похоронные бумаги с девушкой из ритуального агентства, Маська никаких сомнений не испытывала. Бабушка ведь была верующей, воцерковленной, регулярно ходила на службы, причащалась. Даже в пансионате, когда в маленькую часовенку приезжал священник. Пока была в состоянии, конечно. Значит, и отпевать надо.

Почти четырнадцать лет Маська не заходила в церковь. С того самого дня, когда, глядя в выпученные глаза Ларисы, объяснила той, где видела и ее, и всю хрень про дефолтно жалкую грязную тварь, которой всей жизни не хватит, чтобы выпросить у бога снисхождения.

Сейчас она стояла у гроба, рядом с ней, уставившись себе под ноги, Вероника, чуть поодаль — две бабушкины подруги, работавшие с ней вместе, и соседка с третьего этажа баба Катя. В уши острой иглой билось: «яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем».

Да-да, подквакнул Змей. Земля. Грязь. Таблица Менделеева. Пришли из ниоткуда, уйдете в никуда. Со всеми своими… чуйствами.

Бабушка… ее уже не было. В гробу с иконкой под восковыми руками лежала холодная загримированная кукла. Вовсе не та, которая вырастила ее. Не та, которая читала сказки, заплетала косички, дула на ссадины и учила играть гаммы. Не та, которая жалела, утешала и ободряла.

Бабуля, бабулечка… где ты сейчас?

Маська не верила в рай и ад в том виде, который преподносила церковь, но не сомневалась: со смертью ничего не кончается. И бог будет судить каждого не по количеству поклонов и молитв, а по делам и мыслям. И все же иногда он казался ей… может, и не жестоким, но равнодушным.

Я дал вам свободу воли — и делайте что хотите.

— Вет, ну что ты так расквасилась-то? — Вероника дотронулась до ее плеча. — Я все понимаю, самой хреново, но какой смысл убиваться?

Из церкви тетка с тремя бабками на такси поехала домой готовить поминки. Маська на ритуальном автобусе — в крематорий. Одна, рядом с гробом. Подтаявшая на отпевании заморозка снова взялась ледяными иглами. Какое-то оцепенение: сидишь, смотришь в одну точку, а в голове ни единой связной мысли.

Отдала администратору бумаги, расписалась «где галочка». В траурный зал не пошла, не хотелось смотреть, как гроб уедет в печь. Уже попрощались. Вызвала такси и поехала домой. Сидела за столом, слушала, кивала, что-то говорила, почти не ела, больше пила. А когда старушки разошлись, собрала посуду, отнесла на кухню — и разрыдалась. Да так, что не могла остановиться. И на вопрос Вероники ответить тоже не могла.

И правда — с чего? Маська не любила выражение «отмучилась», но к бабушке оно как раз подходило. Страдать из-за того, что при ином раскладе та прожила бы еще с десяток или даже больше лет в относительном здравии, не имело смысла. Скорее, в этот водопад слез вылилось все напряжение шести лет, бесконечное беспокойство, сожаление и мысли о несправедливости жизни. А в последние месяцы прибавился страх за себя.

Когда потоп прекратился, на дне оставалось еще много всего — но самое горькое, жгучее, болезненное все-таки выплеснулось.

Можно было жить дальше. В частности, собраться и нормально спеть на концерте. Она, в конце концов, отвечала не только за себя. Или ты профи — или на хрен с пляжа.

Интересоваться у Кости или у кого-нибудь еще, как прошла репетиция, Маська не стала: не до того было. Но когда приехала в Филармонию, посмотрела на кислые физиономии своих певунов и заметила, какие взгляды они бросают на Румянцева, все сразу стало ясно.

А чего она, собственно, ждала?

— Масечка, миленькая, не бросай нас больше на этого упыря, — молитвенно сложив на груди ладошки, зашептала Ирочка. — Это пипец что такое. Он так старательно раскатывал, какие мы все безухие и безголосые бездари. Каждому в панамку накидал… сама знаешь чего. Как будто только и ждал удобного случая. Настроения вот вообще никакого.

— Так, ну-ка взяли себя в руки! — Маська обвела свой хорик жестким взглядом. — Из любителей вы самые большие профи. Иначе нас сюда не позвали бы. Поэтому сейчас вы забьете болт на всю херню, которую услышали, и споете так, как будто от этого зависит жизнь ваших близких. Понятно? А с тобой, — она повернулась к презрительно раздувающему ноздри Косте, — я потом поговорю.

Спели очень даже пристойно. Может, и без особого драйва, но вполне чисто и аккуратно. А вот надраить Косте табло не удалось: он сбежал сразу же, как только ушли со сцены.

Вероника собиралась улететь сразу после похорон, но задержалась еще на пару дней. Впрочем, дома она все равно не сидела — с утра до вечера встречалась со своими старыми приятельницами. Маська, пользуясь ее отсутствием, все выходные остервенело вылизывала квартиру. Это было ее крайнее средство от омерзительного настроения.

Разошлась до того, что сняла допотопную хрустальную люстру с висюльками, разобрала и вымыла, а потом собрала и повесила обратно. Сил после этого уже не осталось. Упала на кровать с куском ветчины, включила телевизор, но даже не поняла, что там показывают. Покосилась на телефон.

Борис звонил ей по вечерам, и они подолгу болтали — обо всем, что приходило в голову. После этих разговоров становилось легче. Но сейчас телефон молчал. Маська открыла воцап, и тот сразу насплетничал, что «Борис печатает». Она ждала — минуту, две, пять, но сообщение так и не пришло. Написала сама — галочки остались серыми. Под ложечкой неприятно поджалось.

Где-то через час Маська набрала его номер сама. Раз, второй, третий. Гудки шли исправно, но Борис не отвечал, и она уже реально забеспокоилась.

Вернулась Вероника, о чем-то говорила, складывая чемодан, но Маське было не до того. До половины двенадцатого она снова и снова набирала номер Бориса, пока не уснула.

Утром ее сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным, дозвониться тоже не получалось. Накатила паника.

В первом часу дня, проводив Веронику в Пулково, она возвращалась домой, когда телефон наконец ожил. Услышав голос Бориса, Маська облегченно выдохнула, но тут же забеспокоилась снова, потому что голос не понравился — расстроенный, если не сказать хуже.

— Борь, что случилось? Я тебе вчера звонила, сегодня…

— Вет, извини. Не очень хорошо себя чувствовал, отрубился рано. Утром еле на переговоры успел.

— И… как? — спросила осторожно. — Переговоры?

— Не трагично, но хуже, чем рассчитывал. Завтра подписываем бумаги, и сразу лечу домой. Все, Веточка, извини, у меня входящий колотится. Вечером позвоню.

Ей показалось, что он, может, и не врет, но определенно не договаривает. И так было смурно, а стало совсем кисло. И боевой настрой оторвать Косте башку слинял, как постиранная в горячей воде цветная футболка.

Да хрен с ним. Осталась одна репетиция и один концерт. И пусть проваливает на все четыре стороны. А в черные певческие списки она свою лепту непременно внесет. Надо только с Русланом обязательно еще хотя бы разик позаниматься и общую репетицию с ним провести.

Однако получилось все совсем не так, как она рассчитывала.

— Мальчики и девочки, Иветта Николавна не в духе, так что постарайтесь ее не злить, — предупредила Маська, роясь в папке с нотами.

— Что, Боречка еще не вернулся? — тоненьким голоском поинтересовалась Ирочка, за что сразу же схлопотала щелбана от Сережи.

Маська отвечать не стала. Вместо этого вытащила и раздала стопочку «Ständchen»*. «Серенаду» пели редко, да еще под минусовку, которой сейчас не было, однако спорить никто не рискнул.

— Стоп! Это что за фигня? — спросила она свирепо, когда на длинном распеве трое из шести дружно вдохнули в середине слова, организовав зияющую дыру. — Назад в первый класс. Учимся дышать. Ира, где мы делаем люфт, если не можем дотянуть до цезуры? Я уже молчу о том, что при правильном дыхании воздуха должно хватать по умолчанию.

— В конце словосочетания, — как примерная школьница ответила та.

— Сережа, что мы делаем, если не можем дотянуть до люфт-паузы? Например, на распеве слога?

— Задыхаемся.

— Очень смешно. Обхохочешься. Мы делаем короткий поверхностный вдох. Как будто слегка всхлипнули. Очень короткий, фактически не прерывая звука. Такой… подсос. Этого хватит до люфт-паузы.

— Цепное дыхание? Нет, не слышали, — пробурчал Костя.

Маська улыбнулась, как это сделал бы голодный людоед, собираясь приступить к антрекоту из сочного младенца. Какой же кайф публично выпороть этого умника!

— Садись, Костя, двойка. Сколько человек должно быть в партии для цепного дыхания?

— Два? — робко предположила Ирочка.

— Минимум три. Двое поют, один делает вдох. Запиши себе, Костя, цепное дыхание — это только для хора. Не для ансамбля.

— Ничего подобного, — вскинулся мальчик-зайчик. — Меня учил головщик** монастырского хора на примере своего цепного дыхания.

Алла с Андреем захрюкали, зажав рты руками. Похоже, Костя сморозил какую-то несусветную глупость. Тонкостей церковного пения с головщиком Маська не знала и знать не хотела. Поэтому улыбнулась кровожадно еще раз.

— Костик, я смотрю, ты так замечательно во всем разбираешься. Может, встанешь на мое место и будешь руководить?

Вообще-то она только хотела осадить зарвавшегося сопляка. И уж никак не ожидала, что тот с таким же хищным оскалом заявит:

— Да я с удовольствием, Иветта. Мне образование и опыт позволяют. Только учти, тебя я выгоню первой. Потому что такой некомпетентной и неграмотной дуры днем с огнем не найдешь. Да твои ляпы надо записывать и в сеть выкладывать — как анекдоты. Как тебя в музыкалке держали, ты даже детей ничему научить не сможешь, только испортишь. Из тебя хормейстер — как из говна пуля.

— Да ты охренел совсем? — взвился Андрей, но Алла его опередила.

Хлопая глазами, Маська смотрела, как рыжее торнадо, сбивая стулья, подлетело к Косте, прижало к стене и зашипело что-то, впившись когтями в лицо.

— Да пошла ты на х… сука! — заорал тот, пытаясь оттолкнуть ее.

Андрей оттащил Аллу в сторону, а Сережа выкинул Костю в коридор, отправив следом его куртку, сумку и телефон. И добавил на дорожку:

— Только появись здесь еще, пидор, ноги переломаю!

Андрей что-то шептал на ухо Алле, а Ирочка, всхлипывая, обнимала Маську.

— Масечка, забей ты на этого козла. Ты самый-самый лучший хормейстер.

Змей-Лжедмитрий плясал бамболео в ритме сердца.

— Ребят… вы извините, но давайте на сегодня закончим, ладно?

— Мась, ты только не расстраивайся, — Сережа обнял ее за плечи.

— Все нормально, — челюсти свело в улыбке.

Она дождалась, когда все соберутся и уйдут. Выпила воды из бутылки, постояла у окна, глядя на подтаявший снег. Хотелось зарыться в сугроб и сдохнуть.

Ну ладно. Не сдохнуть. Впасть на полгодика в анабиоз.

Надев пальто, Маська выключила свет, закрыла класс и спустилась по лестнице вниз. Отдала на вахту ключ, расписалась в журнале, вышла на крыльцо и вдохнула так глубоко, словно вынырнула со дна моря. Сунув подрагивающие руки в карманы, медленно поплелась в сторону ворот и вдруг услышала из-за спины:

— Мась, подожди!

_______________

*«Ständchen» (нем.) — "Серенада" (или "Ночная серенада"), песня Франца Шуберта на слова Людвига Рельштаба

**Цезура — пауза в конце музыкальной и текстовой фразы, во время которой берется дыхание. Люфт(-пауза) — короткая пауза для неглубокого дополнительного вдоха. Цепное дыхание — прием хорового пения, когда поющие одну партию делают вдох по очереди. Головщик — то же, что и регент в древнерусском церковном пении. В настоящее время это название осталось у старообрядцев и в некоторых хорах, поющих знаменным распевом. Обычно головщик начинает петь один, затем вступает хор. Показать цепное дыхание на своем примере один человек не может, нужно как минимум трое.