Ночная мелодия

Глава 36

Борис

— У тебя совесть вообще есть? — Борису сразу показалось, что ему пять лет и отец отчитывает его за разбитую чашку. — Мать на тебя обиделась.

Ну разумеется, мама никогда не выкатывала ему претензий сама. Миссия по донесению факта обиды всегда возлагалась на отца. К счастью, извинения тоже можно было передать через него. Дипломат же!

— Пап, скажи, что я очень сожалею, но так вышло. Закончил переговоры, и сразу пришлось возвращаться. Чуть на самолет не опоздал.

Конечно, с его стороны это было свинством: неделю провел в Москве, но так и не навестил родителей. Звонил несколько раз, обещал заехать — и не заехал. А причина была довольно простая.

Когда Борис рассказывал Вете о своей семье, он вовсе не сгущал краски. Наоборот.

«Жизнь не удалась» — в их квартире это было вместо воздуха. В большой трешке с евроремонтом на проспекте Вернадского, которой очень многие позавидовали бы. Каждый раз, когда Борис приезжал к ним, ему казалось, что родители через силу тянут лямку этой самой своей неудавшейся жизни.

Рано или поздно все разговоры сводились к воспоминаниям о Швейцарии и о перспективах, которые открывались перед отцом. Как все могло сложиться, если бы не… Может, и до министра иностранных дел дорос бы. А мать откатывала еще дальше: какой великой актрисой она могла бы стать, ведь была же на курсе лучшей. Все это говорилось с таким нездоровым блеском в глазах, что становилось не по себе.

В общем, родители жили в царстве фрустрации, а хуже всего — что это состояние имело свойство передаваться, как вирус. Каждый раз после визита к ним Борис вынужден был стряхивать с себя апатию и нежелание что-либо делать. И уж, конечно, подобное настроение никак не годилось для работы.

— Па, я приеду, когда буду свободен. Просто навестить. Возможно, даже не один.

— Да неужели? — хмыкнул отец. — Познакомишь нас с хоровым дирижером?

— Надеюсь. У нее график очень напряженный, трудно выкроить несколько свободных дней подряд.

Конечно, стоило сначала спросить, что об этом думает Вета. Но, с другой стороны, если уж они собирались пожениться, знакомства с родителями все равно не избежать. Желательно до свадьбы. Так что Борис надеялся ее уговорить. А еще познакомить со своими друзьями.

Вот интересно, он ревновал ее дико ко всему свету, хотел бы сгрести в охапку и от всех спрятать, но чтобы при этом все знали, что это его женщина, его будущая жена.

Нет, ну это не всерьез, конечно. Глупости. Мало ли что ему там хотелось бы. Она и так его. Откуда он это знал? Ниоткуда. Просто знал.

Ближе к вечеру Борис отвез Вету на репетицию, а сам поехал по своим делам. Да и домой надо было все-таки наведаться. Договорились, что завтра приедет на концерт, из-за которого она страшно переживала — как все пройдет с новым тенором.

— Вот если честно, даже не знаю, чего хочу, — говорила Вета за обедом. — Чтобы пришел Костя или чтобы не приходил. Нет, петь мы с ним в любом случае не будем, но не хотелось бы доводить до полного днища. У него и так проблемы с работой, а со статьей в трудовой еще хуже будет. Может, все-таки дойдет до человека что-нибудь?

— Оптимистка ты, Ветка, — Борис покачал головой. — Горбатого могила исправит. Если даже и придет, то чисто ради трудовой. Еще и нагадит на коврик на прощание. А ты опять будешь переживать.

— Не буду, — она забавно наморщила нос. — Все, лимит исчерпан. Теперь главное — чтобы Руслан не подкачал.

Борис пересекся со знакомым, которому обещал юридические справочники, потом завез московский договор девочке, занимавшейся его налоговыми делами.

— Смотри, — предупредил он ее. — По договору одна сумма, а перевод — вдвое меньше. На оригинале есть пометка об этом. Когда будешь декларацию заполнять, не впиши из договора случайно.

— А чего так? — вытаращила глаза Вера. — Акела промахнулся?

— Типа того, — хмыкнул Борис и подумал, что раньше подобные слова его здорово задели бы. А сейчас почему-то нет. Ну промахнулся, да, не всегда на корриде побеждает тореадор. Не драма — и даже не драмкружок.

Он ехал домой и думал о том, что раньше его задели бы не столько подобные слова, сколько сама ситуация. Ну как же, он, крутой Артемьев — и не справился. Да, у него бывало такое, что понимал и четко говорил сразу: этот бизнес не спасти. Или эту проблему не решить так, как вам хотелось бы. Давайте искать другие пути. Как ликвидировать дело с наименьшими потерями. Или как нащупать компромисс в переговорах. Но никогда не бывало такого, чтобы взялся — и не смог.

Да, для Бори-отличника подобное должно было стать еще какой оплеухой. Вете он сказал правду: тщеславен и самолюбив, ничего не поделаешь. Тогда почему сейчас все равно? Ну, может, не совсем, но, скорее, с практической точки зрения: заработал меньше, чем рассчитывал, и золотую звездочку в рейтинг тоже не получил. Но самолюбие молчало.

Предположение было всего одно. Не только он как-то повлиял на Ветку, но и она на него тоже. Кате вытравить из него отличника не удалось. Да нет, она, наоборот, его культивировала. Не активно, но рядом с ней хотелось быть самым-самым. А вот с Веткой все иначе.

Да, некоторые вещи просто знаешь. Например, то, что он не упадет в Ветиных глазах, если не справится с поставленной задачей или заработает меньше, чем рассчитывал. Что ей важно другое — его отношение к ней.

Борис втащил чемодан в прихожую, разделся, открыл везде форточки. Завис перед холодильником, прикидывая, сварить ли пельмени или заказать что-нибудь в доставку, и тут ожил телефон.

В прошлый раз звонок Максима Николаевича потянул за собой цепочку проблем, поэтому Борис секунду помешкал, а стоит ли вообще отвечать. И все-таки сдвинул значок соединения в зеленую сторону.

— Борис, — его бывший наставник с ходу рванул в карьер, — есть роскошное предложение. На полгода в Канаду. С перспективой на дальнейшую работу.

— И что я там буду делать? — спросил он осторожно.

— Преподавать в университете Лаваля в Квебеке. У тебя же свободный французский, так? Пробный курс основ антикризисного управления. Если все нормально пойдет, можно подписать контракт на пять лет.

— Подождите, Максим Николаич, какое преподавание? У меня же нет ученой степени.

— Напомни мне, кто не захотел в аспирантуру? Это не лекции, а практикум, достаточно быть магистром с международным дипломом. Если пойдет, там же и диссер напишешь. Кроме того, никто не мешает работать по основной специальности. Конечно, поначалу в деньгах проиграешь, но это роскошный лифт для карьеры. Тем более ты уже не мальчик.

Да, лифт действительно роскошный. На новый уровень. И с новыми перспективами. Надо быть идиотом, чтобы отказаться.

— А как насчет жены?

— Ты ж вроде развелся? — удивился Николаич.

— Это было давно. Собираюсь снова.

— А что мешает? Курс с сентября. Женишься, заберешь с собой. Какая баба откажется в Канаде пожить? На ту зарплату вполне прокормишь. Короче, Боря, у тебя есть время подумать до понедельника. Жду звонка.

Какая баба откажется? И Вета бы наверняка не отказалась — если б не ее ансамбль. В этом вся загвоздка.

Тут особо и думать не надо было, чтобы понять: это задача, не имеющая решения. То есть, решение-то имелось, и не одно, но при любом раскладе приходилось чем-то жертвовать.

Если б не Вета, согласился сразу бы, не ждал бы до понедельника. Да, Николаич верно сказал: в деньгах потерял бы, и заметно, но поскольку тратил гораздо меньше, чем зарабатывал, стратегического запаса хватило бы на привычный уровень, не на один год. А вот в плане репутации на горизонте светила намного более яркая золотая звездочка, чем он рассчитывал заработать в Москве. На порядок, а то и не на один.

Иными словами, отказаться — остаться на уровне грамотного и востребованного специалиста-практика, но… локального масштаба. Местечкового. Да, будут деньги и постепенный рост — если не накосячит где-нибудь основательно, — а вот взлета не будет.

Честолюбие и тщеславие, которые каких-то пару часов назад, казалось, ушли, взявшись за руки, или хотя бы уснули, встрепенулись и запрыгали с воплями: надо соглашаться! Другого шанса не будет.

Вета? Ну что делать, подождет полгодика. Если любит — дождется.

Артемьев, не надо лукавить. Ради шести месяцев нет смысла затеваться. Только с прицелом на контракт и ученую степень.

Значит, поедет со мной. Ансамбль — это, конечно, хорошо, но не вечно же она будет его тащить. Все эти творческие коллективы — дело временное, преходящее. Пока их слушают, но все приедается. Жизнь меняется, ничто не стоит на месте. До осени будет время плавно все свернуть.

Вечером ему казалось, что решение хоть и непростое, но правильное. Пример родителей намекал: надо соглашаться, чтобы потом не жалеть. Отец был на четыре года младше, чем он сейчас, и его карьера тоже шла на взлет. Правда, от отца мало что зависело, его просто выкинули из обоймы по внешним соображениям. Тем более ценным было то, что он, Борис, мог принимать решение самостоятельно.

И кстати, мать была в той же ситуации, что и Вета, отказалась от сцены и уехала с отцом.

Поужинав, Борис загрузил стиралку, запустил робота вылизывать пыль по углам и позвонил Вете. О предложении Николаича говорить пока не стал. Она так переживала из-за своего концерта, что добавлять в этот компот новую вводную было бы неразумно. Завтра вечером можно будет сесть и спокойно поговорить.

Посмотрел боевичок по телевизору, спать лег. А вот утром все выглядело уже не так определенно. Как будто фокус сместился.

Мать ради отца пожертвовала театральной карьерой — и всю жизнь об этом жалела. А кто сказал, что у них с Ветой все получится так, как хотелось бы? Может, через полгода ему скажут: мерси боку, мсье Артемьев, о ревуар. Вернутся они с Веткой обратно, и…

Мда, и ничего хорошего.

Он сидел на кухне с чашкой кофе и тасовал варианты.

Самой простой — ничего ей не говорить, позвонить Николаичу и отказаться. Постараться забыть. Ничего не было. Все приснилось. Они с Веткой останутся каждый при своем. Она будет счастлива, он… в общем, тоже постарается.

Можно рассказать ей и предоставить выбор: поехать с ним или… не поехать. И тут на особое счастье рассчитывать не стоит. Если откажется, то наверняка расстанутся. Какая уж там любовь и семья на разных континентах. Если согласится, все равно будет несчастлива, а он — несчастен из-за того, что несчастлива она.

Или другой вариант Веткиного выбора: чтобы она сама решила, ехать им в Канаду или нет. И тут тоже счастье не светило. Как он понял еще вчера: при любом раскладе чем-то придется пожертвовать. Абсолютно при любом.

А может, он все себе выдумал? Может, не так уж для нее и важен этот ансамбль? Нет, он видел, что важен, но станет ли драмой, если он прекратит существование?

Он вернулся к тому, с чего начал. Что не может решить эту проблему сам. Значит, все же придется разговаривать.

Как бы он хотел, чтобы не было этого звонка Николаича. Но он был — и теперь с этим уже ничего не поделаешь. Обратно не отмотаешь, не сотрешь, не вырежешь.

Вечером. Все — вечером.