Ночная мелодия

Глава 15

Иветта

— Почему не работает? — удивилась Маська. — Мне казалось, если люди обсуждают свои проблемы, они всегда могут договориться. Правда, мало кто умеет. Чаще надеются, что само рассосется. Или что другой должен догадаться сам.

— Не совсем так, — Борис налил себе и ей минералки. — В бизнесе у взаимодействующих сторон цель хоть и не общая, но одинаковая: при наименьших затратах получить наибольшую прибыль. И им приходится искать компромисс, иначе никак. А вот в личных отношениях компромисс нащупать бывает сложнее, если каждый считает себя правым и тащит одеяло в свою сторону. Можно говорить хоть до посинения — не поможет.

— У вас так и было? — ляпнула Маська и тут же прикусила язык, но поздно.

— Нет, — Борис пожал плечами. — У нас как раз диалога не получилось. Шесть лет все было хорошо… вернее, казалось, что все хорошо, а потом… резко стало плохо. И поговорили мы нормально только один раз. В тот день, когда окончательно расстались. Хотя я пытался. На работе у меня это хорошо получается, без лишней скромности. А тут не вышло. Иветта… а кстати, как тебя зовут короче?

Дура ты, Маська, как будто развод — это тема для первого свидания. Тем более развод недавний. Он, конечно, о тебе знает намного больше, но тот разговор в поезде не предполагал никакого продолжения, поэтому сейчас не стоит зарываться в личное.

До этого момента все текло, как ручеек, ей было легко говорить и интересно слушать, да и Борис — она же видела! — ловил каждое слово, а не пропускал мимо ушей, изображая вежливое внимание. Но тут Маська сразу почувствовала напряжение и оценила, насколько ловко он сменил тему.

— Кто как, — Масю, а тем более Маську упоминать не хотелось. — Бабушка — Ветой, в школе звали Ивой.

— Мне нравится Вета. И Иветта — тоже. Красивое имя, необычное.

— А мне вот не очень. Сразу «Соломенная шляпка» вспоминается: «Иветта, Лизетта, Мюзетта…». Да и вообще — какая я Иветта?

— А мне кажется, тебе очень идет. Иветта…

Борис произнес ее имя медленно, словно смакуя глоток дорогого вина. И ей впервые в жизни показалось, что оно… не такое уж и плохое. Или даже… совсем не плохое? Может, все дело в том, кто и как говорит? К примеру, в Володькиных устах оно если изредка и звучало, то с какой-то насмешкой. Сразу становилось неловко, что ее так назвали.

— А родители как тебя зовут?

— Никак, — вздохнула Маська. — Отец умер, когда я маленькая была, почти его не помню. А мама снова вышла замуж и уехала на Дальний Восток. Бабушка меня вырастила, папина мама.

— Ты с ней живешь?

— Нет, одна. Она в Красном селе… в пансионате. Альцгеймер.

Каждый раз, говоря об этом кому-то, Маська внутренне сжималась. Никто, конечно, не спрашивал в лоб: а что ж ты бабку в интернат спихнула? Но… что-то такое по лицам пробегало. И тут было непросто удержаться, чтобы не начать суетливо оправдываться. Может быть, потому, что до сих пор чувствовала себя отчасти виноватой? Несмотря на то, что решение приняла Вероника и оплачивала пансионат тоже она.

Борис ничего не сказал. Только коснулся ее пальцев и тут же убрал руку. Но за этим жестом стояло намного больше, чем за любыми словами.

— Как насчет завтра? — спросил Борис, остановившись на том же месте у ее дома.

— Мы в Новгород едем на два дня, — Маська прикрыла рукой глупую улыбку, потому что всю дорогу прикидывала, захочет ли он встретиться с ней снова.

Ей этого очень хотелось. Вот правда — очень. Не влюбилась, конечно, сразу по уши, это было бы не про нее. Но поняла, что он ей нравится. И не только как собеседник. А еще было странно, что в поезде Борис показался ей совсем не интересным — никаким. Да она его толком и не разглядела. Смотрела на него — а словно сквозь него. Потому что думала вовсе не о нем. А оказалось, вполне такой… привлекательный мужчина.

— А потом?

А что, если он захочет меня поцеловать, с веселым ужасом подумала Маська, и под ложечкой разлилось тепло. Как будто ей снова стало шестнадцать и Пашка смотрел на нее — перед ее первым в жизни поцелуем. Хотя потом этих самых поцелуев хватало. Но почему-то вспомнился именно тот — первый.

— А потом у нас концерт вечером. В Ленсовета.

— Я приду?

Это был даже не совсем вопрос. Скорее, приглашение на новое свидание — после концерта.

— Хочешь проходку?

Она бы и раньше предложила, но было как-то… не хотелось навязываться.

— Не откажусь. Спасибо.

Она достала из сумки листочек, протянула Борису.

— Ну… я пойду?

— Платье не забудь.

— Господи! — захныкала Маська. — Точно забыла бы.

— Стой! — Борис поймал ее за рукав. — Телефон.

Она продиктовала, потом записала его номер, вышла и открыла заднюю дверь. Поверх чехла лежал букет роз в прозрачном целлофане.

— Это… мне? — спросила дрогнувшим голосом.

Когда они только начали выступать, цветы были неким материальным подтверждением успеха. Их честно делили на всех, несли домой. Потом перестали. Не потому, что цветы утратили ценность, — просто их стало много, и уже хватало самого факта, что дарят. Забирали только самые красивые, необычные, прочие оставляли техническому персоналу. Но — в это трудно было поверить — Маське никто еще не дарил цветов просто так, без повода. Даже если принять первое свидание за повод, три предыдущих первых обошлись без них.

— А как ты думаешь? — усмехнулся Борис.

— Спасибо, — она перекинула чехол через руку, взяла букет. — И… спасибо за хороший вечер.

Прозвучало банально, но зато от души.

— И тебе. Спокойной ночи, Вета. До встречи!

Она шла к дому, на лицо падали огромные пушистые хлопья, где-то капало с крыш, но это было уже неважно. Потому что вечер вышел не просто хорошим — волшебным. Идеальное свидание.

Нет, не так.

Идеальное Первое Свидание.

А еще Маська была рада, что Борис не пытался ее поцеловать. Нет, она не возражала бы. Но торопиться не хотелось.

Мась, ну ты губу-то скатай, сказал Змей, когда она ставила розы в воду. Кто он, а кто ты. Прям растеклась вся лужицей, размечталась. Фу, аж противно.

Ничего не ответив, Маська сняла блузку, подошла к зеркалу.

Змей обнимал ее крыльями, захватив весь правый бок, от спины до живота. Падший ангел и Искуситель в одном флаконе.

Невеста дьявола…

Когда в пятнадцать лет тебе очень убедительно вливают, что человек, по сути, жалкая грязная тварь, которая всю жизнь должна вымаливать у бога прощения за каждый свой шаг, сначала с ужасом веришь, а потом хочешь сломать эту систему. Или хотя бы примкнуть к тому, кто уже попытался это сделать — пусть и неудачно.

Бунт был хоть и бурным, но коротким и таким же провальным. Маська при всей группе высказала Ларисе все, что думает о ее теориях, заявила бабушке, что больше никогда не пойдет в церковь, каменно перетерпела ее слезы и просьбы «поговорить с батюшкой Николаем». Апофигеем стал поход в тату-салон, причем об этом она пожалела раньше, чем мастер закончил работу.

В сухом остатке оказался Змей на боку и горькое осознание того, что ее демарш был ничем иным, как согласием с Ларисой. Потому что не сражаются с тем, во что не верят. Психолог, к которому отвела ее потом Вероника, сказал, что экзистенциальные установки сломать намного сложнее, чем избавиться от обычных подростковых комплексов. Иногда на это уходит вся жизнь.

Маська занималась этим все последующие тринадцать лет. С переменным успехом. Да, она перестала считать себя жалкой грязной тварью и примирилась с богом. Даже иногда просила его о чем-то, хотя ни на что при этом не надеялась и не разочаровывалась, если не получала желаемого. Словно, посмеиваясь, писала письма Деду Морозу. Но церковь как институт для нее больше не существовала. Именно поэтому она никогда не брала в репертуар богослужебные произведения, не отказываясь от духовных в целом.

Впрочем… Она больше не считала себя жалкой грязной тварью? Грязной — точно нет. Жалкой? Вот тут было сложнее. Змей намекал: все ее жизненные обломы — подтверждение того, что ее место в придонном слое.

Это жизнь, Мася, говорил он. Равенства не существует. Кто-то на вершине пищевой пирамиды, а кто-то и на дне. Выше лба уши не растут, смирись уже с этим. Она не соглашалась и спорила. Но опять же — к чему спорить, если уверена в своей правоте?

Можно было пойти к косметологу и свести Змея. Да, больно, дорого и не факт, что эффективно. Но он был прав: какой смысл удалять его с кожи, если он все равно живет в душе?

И все же… на этот раз Маська не стала злиться и возражать. Просто отмахнулась, разделась и забралась под душ — по-прежнему улыбаясь.

В Новгороде она впервые сцепилась с Костей. Может, и промолчала бы, сделав вид, что ничего не услышала, но взбесил его тон: «я-знаю-лучше-вас-как-надо».

Первый концерт они спели благополучно. Было несколько помарок в новых произведениях, но настроенная благодушно Маська не стала устраивать разбор полета, просто сделала себе мысленную пометку: поработать над ними на следующей репетиции.

— Масечка, ты такая добренькая, наверно, рандеву прошло успешно, — хихикнула Ирочка, налажавшая больше всех.

Маська только хмыкнула загадочно, но все поняли: ой, что-то происходит.

А на следующее утро Алла проснулась без голоса. То ли протянуло где-то, то ли что, но из ее горла вылетало лишь хриплое сипение. И это было катастрофой. Если бы подобное случилось с Ирочкой, Маська смогла бы на ходу перескакивать с ее партии на свою и обратно, ликвидируя зияющие дырки. Потеря одного из басов тоже была не самым большим злом. Но лишиться тенора или сопрано — это как ехать на машине со спущенным колесом.

Стандартные реанимационные мероприятия — каждый из них всегда таскал с собой граммидин, гомеовокс и тонзилгон — голос пробили, но все равно хриплый и тусклый.

— Адреналин на связки! — безапелляционно заявил Костя.

— Ты спятил? — закашлялась Алла. — Мне голос дорог как память.

— Зато споешь концерт. Я посмотрю в интернете, где можно вызвать фониатра.

— Ну вот что, Костя, — мгновенно завелась Маська. — Здесь пока решаю я. Даже если б у меня было десять сопран, я все равно не стала бы к ним относиться как к бумажным салфеткам — высморкалась и выбросила. Если уж ты знаешь про адреналин, должен знать и о том, какие могут быть последствия. Вплоть до полной потери голоса. У нас не битва за хоровой Оскар, а рядовой концерт. И завтра, кстати, следующий. Так, — она посмотрела на часы. — Одиннадцать уже есть. Андрей, бегом в ближайший продуктовый. Берешь две бутылки красного вина, только обязательно сухого. Дорогое не надо, но чтобы не совсем бормотун. Потом бутылочку коньяка, тоже не самого мерзкого. Лимон и мед, маленькую баночку. А в аптеке — резиновый бинт. Лучше бы, конечно, тугой бандаж, но где его сейчас найдешь. Надо будет потом купить на всякий случай.

— Херня это все, — буркнул презрительно Костя. — Ничего не выйдет.

Маська притворилась глухой, а Андрей оделся и полетел в супермаркет.

До самого вечера Алла каждые полчаса укладывалась на пол, запрокинув голову, и полоскала горло согретым вином. Перед самым концертом, за кулисами, Маська задрала ей платье и туго затянула живот бинтом.

— Поешь только на опоре, поняла? Ни в коем случае не напрягай связки. Прямо представляй картинку, как ты кашляешь и от мышц живота идет импульс вверх. Диафрагма поднимается, выталкивает воздух из низушек легких, а связки в это время болтаются, как тряпочки, абсолютно расслабленные. И только на мецца воче*, даже если я показываю форте. Костя, а ты наоборот, на высоких нотах погромче, особенно там, где вы совпадаете. Так, теперь вот, — она разболтала в стакане коньяк, мед и лимонный сок. — Пей медленно, маленькими глотками. На полтора часа хватит. А после концерта до завтрашнего вечера — ни единого слова. Только знаками, как немая. Ну, пошли.

Алла справилась. Все прошло пусть не блестяще, но вполне сносно. После второго отделения они ушли за кулисы, и на глаза Маське попалась шкурка от выжатого лимона. Она почувствовала себя точно такой же выжатой шкуркой. Особенно когда поймала Костин взгляд — короткий и очень злой.

_________________

*mezza voce (ит.) — вполголоса. Вокальный прием, тихое пение с сохранением всех оттенков звучания