Плохой мальчик

Глава 68

Марина Чемезова

Я бросаюсь к нему, трясущимися руками прижимаю ладони к его груди. Кровь. Так много крови. Она хлещет так, что у меня скользят пальцы…

— Любимый… Нет, пожалуйста… — голос срывается, в горле ком.

Его отец кричит о скорой. Я не различаю слов, слышу только гул в ушах и собственное прерывистое дыхание.

Влажными пальцами тычу на экран, набираю… Слыша, как он разговаривает по громкой связи с диспетчером, тут же сбрасываю, пытаясь прийти в себя. Сделать хоть что-то…

— Пожалуйста, не бросай меня… Я тебя умоляю… Анжей… Не бросай…

Голос дрожит, всю трясёт…

Но скорая приезжает очень быстро, потому что Черновы, видимо, в приоритеты. Я про старшего говорю… Видимо, так…

Они проводят какие-то реанимационные действия. Мне кажется, у него что-то с лёгкими, потому что я уже слышала о таком и видя, как ему дренируют межрёберье, я вся сжимаюсь, но зато он начинает дышать...

— Быстрее, на носилки и грузим, — комментирует один из мужчин, проводящий манипуляции. Всё происходит очень быстро.

Ещё до того, как Анжея укладывают на них, я бросаюсь к нашей машине — там, съёжившись, сидит Айс. Его глаза полны ужаса, он дрожит всем телом.

— Тише, малыш, тише, — шепчу я, подхватывая щенка на руки и тут же захлопываю дверь. — Всё будет хорошо, мы поможем Анжею… Не бойся…

Прижимаю Айса к груди, прячу под курткой — так ему теплее, да и мне спокойнее, что он рядом, не потеряется в этой суматохе.

Два здоровых мужчины несут Анжея в сторону машины скорой помощи. Я бегу рядом, вцепившись в его руку. Пальцы скользят по крови, но я держу, держу изо всех сил, будто так смогу удержать его здесь, с собой.

— Кто поедет с ним? — спрашивает фельдшер.

Я открываю рот, но не могу вымолвить ни слова. В этот момент рядом появляется Альберт Викторович. Он бледен, как моль, но держится прямо.

— Я поеду, — говорит он твёрдо.

Внутри всё сжимается от ненависти. Я понимаю, что он делает это не ради сына. Он боится, что Милу посадят, а значит, всплывёт всё — и брачный контракт, и любовница, и смерть Александры.

Мы залезаем в машину скорой. Айс, спрятанный у меня на груди, чуть слышно скулит. Я глажу его по голове, шепчу:

— Тихо, малыш. Всё будет хорошо.

Анжей без сознания. Дыхание прерывистое, лицо бледное, почти серое. Я держу его за руку, глажу пальцы, шепчу что-то бессвязное — слова утешения, обещания, мольбы. Я не знаю, что говорить с такие моменты. У меня душа покинула тело. Я не дышу, глядя на него…

А потом вдруг слышу ненавистный мне до глубины души голос сбоку.

— Скажи, что это я стрелял, я прошу тебя… — тихо, почти шёпотом, говорит Альберт Викторович.

— Заткнитесь, — срываюсь я. — Замолчите.

— Девочка, скажи так… Иначе Ника останется без матери… Умоляю… Я отдам вам половину всего… Половину всего, что есть!

— Замолкните! — я срываюсь на крик, слёзы катятся по щекам. — Вы… Вы…

Мне больно. Не физически — морально. Будто пуля попала не в Анжея, а в меня, пробила лёгкое, и теперь я задыхаюсь. Дышать тяжело, перед глазами всё плывёт. Я хочу убить этого человека. Я его ненавижу. Всем своим существом. Внутренностями. Если он его у меня забрал… Если забрал…

— Держись… Прошу тебя, родной мой… Я тебя люблю… Я так тебя люблю… — шепчу я, наклоняясь к Анжею. Роняю голову на носилки… Чувствую, какая у него ледяная рука… Просто ледяная. Словно это не человек вовсе, а часть этих носилок…

Мы быстро доезжаем до больницы. Анжея забирают в реанимацию. Меня просят дать показания.

— Опишите, что произошло, — мягко говорят в регистратуре. — Нам нужно будет передать информацию в полицию, потому что это огнестрел…

Я замираю. В голове крутится мысль, если я скажу правду, Милу посадят. А Ника останется без матери. Девочка, которая так радовалась при виде Анжея… которая ничего не знает о грязных играх взрослых. И мне так её жаль, так жаль, что я просто не понимаю, как мне быть дальше…

Сжимаю кулаки, глотаю слёзы. Собрав волю в кулак, пишу, что стрелял его отец…

Ненавижу его. Находиться рядом не могу — меня буквально тошнит от его вида, от его голоса, от его фальшивого беспокойства. Но выбора нет…

Когда показания собраны, врач выходит из операционной. Мы оба, я и эта сволочь, сидим в коридоре и молча ждём. Я — чуда, а эта сволочь — наказания, судя по всему…

— Операцию провели, — говорит врач. — Пока в реанимации… Но состояние стабильное…

Меня отпускает — всего на одну секунду. Осознание, что он жив, накрывает волной облегчения. Я закрываю лицо руками, плачу — уже не сдерживаясь. Навзрыд…

Потом поднимаю глаза на отца Анжея. Он смотрит на меня. Не знаю, что в его взгляде, но в моём — холодная ненависть…

— Если Вы ещё хоть раз появитесь в нашей жизни, — говорю я тихо, но твёрдо. — Вам конец. Всему, что у Вас есть. Вашу жену посадят — и за препарат, который она использовала при убийстве Александры Юрьевны, и за сокрытие всего этого. Вам всем конец. Вы поняли меня?!

Он молчит, бледнеет.

— Мы соберём всех свидетелей, что у нас есть, — продолжаю я. — Мы вас растопчем. И молитесь, чтобы он остался жив. Молитесь, потому что если, не дай бог, с ним что-то случится, я ни перед чем не остановлюсь, пока Вы не будете гореть в аду. Оба…

Альберт Викторович отводит взгляд, а меня трясёт, пока я прижимаю к себе Айса…

Смотрю на дверь реанимации и молюсь. За него. За нас. За то, чтобы он открыл глаза. Чтобы услышал, как я его люблю. Чтобы мы смогли начать всё сначала — без лжи, без страха, без них. Айс тихонько лижет мне руку, и я достаю телефон из кармана, шмыгая носом… Набираю номер мамы…

— Да, Анжей? Всё в порядке? Я не могла до вас дозвониться.

— Мам… Мамочка… Приедь, пожалуйста…