Тень и пламя

Глава 14. Утро

Наступило утро. Первые лучи солнца, казалось, не принесли облегчения, а лишь подсветили всю суровость новой реальности.

Я подняла дрожащую руку и снова коснулась шеи. Кожа там была воспалённой, чувствительной, и под подушечками пальцев я явственно ощущала странное, пульсирующее тепло — след его укуса, его метки. Это было не просто воспоминание. Это была физическая данность, встроенная в мою плоть.

Я выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя остатки ночного ужаса, и тут же, почти рефлекторно, потянулась к телефону. Пальцы сами набрали номер Даны.

Трубку взяли почти сразу.

— Лиль? — её голос прозвучал хрипло, сонно, но в нём слышалась тревога. Все в Академии, наверное, знали о взломе женского крыла.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто сидела, прижимая телефон к уху, и дышала, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Этого одного тихого, сдавленного всхлипа было достаточно.

— Боги, Лиля, — тут же прошептала Дана, и в её голосе послышались шаги — она уже вставала с кровати. — Я уже бегу к тебе. Держись.

Она пришла через десять минут. Дольше обычного. В голове тут же мелькнула мысль: «Наверное, была у Макара». Но сейчас это не имело значения.

Дверь открылась без стука. Дана стояла на пороге, её волосы были растрёпаны, на лице — смесь сна и тревоги. И... что-то ещё. Лёгкий румянец, странное сияние в глазах, которое не спутать с обычным утренним видом. И главное — на её шее, чуть прикрытая воротником пижамы, алел свежий, отчётливый след укуса. Метка.

Наши взгляды встретились, и в них отразилось полное понимание. Мы обе были помечены. Она — по доброй воле, в объятиях любви и страсти. Я... я не была уверена, в объятиях чего.

— Лиль... — она ахнула, её глаза сразу же прилипли к моей шее. Она пересекла комнату и опустилась передо мной на колени, её пальцы осторожно, почти с благоговением, потянулись к моему загривку. — О, боги...

Я не стала отстраняться. Просто сидела, глядя на её собственную метку, на это физическое доказательство того, что жизнь, несмотря ни на что, движется вперёд.

— Он... он тебя... — Дана не могла подобрать слов, её глаза были полны ужаса и сочувствия.

— Пометил, — закончила я за неё, и мои губы искривились в безрадостной улыбке. — Да. Со всем присущим ему изяществом и тактом. Вцепился, как и положено дикому зверю.

— Но... как? Решётки же... — она потрясённо покачала головой.

— Привёл нага. Магия. — я коротко и без эмоций выложила ей факты. — Вломился ко мне, как к своей законной добыче.

Я перевела взгляд на её шею.

— А ты, я смотрю, тоже не теряла времени. Макар?

Она покраснела ещё сильнее, но не стала отрицать, кивнув. В её глазах вспыхнуло то самое сияние, которое я в себе не чувствовала.

— Это... это было по-другому, Лиль. Мы... мы оба хотели этого.

— Поздравляю, — я сказала это без ехидства, по-настоящему. По крайней мере, один из нас обрёл в этой ночи что-то, кроме боли и унижения.

— А ты? — она осторожно спросила. — Что ты будешь делать?

Я снова коснулась пальцами пылающей кожи на шее.

— Что ябудуделать? — я фыркнула, и в голосе снова зазвенела знакомая сталь. — То, что делаю всегда, Дан. Драться. Он получил метку. Но не меня. Никогда. Я не буду плакать, — выдохнула я, и голос мой, хоть и тихий, был твёрдым, как сталь. — Ни слезинки. Ничего.

Я подняла голову и встретилась с её взглядом. В её глазах читалась жалость

— Он думает, что, вцепившись мне в шею, он что-то доказал? Что сломал меня? — я резко встала, отряхиваясь, будто сбрасывая с себя остатки его прикосновения, его запах, его право. — Он лишь доказал, что он — зверь, который не знает другого языка, кроме силы.

Я подошла к зеркалу и впилась взглядом в своё отражение, в тот самый след на шее.

— Пусть это клеймо горит на мне, как свидетельство его наглости. Но это всё, что он получит. Ни моих слёз. Ни моего согласия. Ни моей покорности.

Я повернулась к Дане, и на моём лице застыло холодное, решительное выражение.

— Он хотел войну? Что ж, теперь она будет вестись на новых условиях. Его условия — сила и древние ритуалы. Мои — упрямство и ярость. Посмотрим, кто выдержит дольше.

— Лиль, — голос Даны прозвучал тихо, но неумолимо. — Но ты же знаешь... метка... она будет звать тебя к нему. Это не просто шрам. Это связь. Она будет тянуть, как магнит. С каждым днём будет только сильнее печь.

Я замерла, сжав кулаки. Я знала. Боги, как я знала. Уже сейчас, под слоем гнева и отрицания, я чувствовала это. Тихое, навязчивое жужжание под кожей. Слабый, но неумолчный зов, исходящий от воспалённой кожи на шее и уходящий куда-то вдаль, туда, где был он.

— Пусть зовёт, — прошипела я, закрывая глаза, пытаясь заглушить этот внутренний голос. — Я научусь его не слышать. Я вырву эту часть себя, если понадобится.

— Так не работает, — покачала головой Дана, и в её глазах читалась не жалость, а горькое понимание. — Ты не можешь вырвать собственную кровь. Не можешь заглушить собственное сердцебиение. Чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больнее будет. Это... это как пытаться плыть против течения могучей реки. Ты только истощишь себя.

— Так что же, по-твоему, мне сделать? — голос мой дрогнул, выдавая отчаяние, которое я так старалась скрыть. — Бежать к нему? Упасть в ноги и признать его своим Альфой? Спасибо, нет!

— Нет, — твёрдо сказала Дана. — Но... может, не бороться с этим? Не принимать, но... и не ломать себя об это. Просто... признать, что это есть. И жить с этим. Искать свой путь. Не его. Не клановый. Свой.

Её слова повисли в воздухе. Они звучали так разумно. И так невозможно. Признать эту связь? Смириться с тем, что часть меня навсегда будет тянуться к тому, кого я так ненавижу? Это казалось худшим видом капитуляции.

—Можно попробовать быть близко, - продожила Дана, - но при этом не рядом, метка так гореть не будет и ты будешь четко отдавать отчет, что ты будешь делать и думать

Я задумалась над её словами. «Быть близко, но не рядом». Это звучало... как изощрённая пытка. Но, возможно, менее мучительная, чем та, что ждала меня впереди, если я продолжу бегать

— То есть... что? — я скептически посмотрела на неё. — Находиться в одной комнате? Дышать одним воздухом? И при этом делать вид, что мы чужие? Чтобы эта...штука— я ткнула пальцем в свою шею, — успокоилась и не сводила меня с ума?

— Не делать вид, — поправила Дана. — А просто... быть. Не убегать. Не нападать. Дать связи устояться, привыкнуть к ней. Как к шуму в ушах, который со временем перестаёшь замечать. Метка будет гореть меньше, если ты перестанешь лить на неё керосин своего гнева.

Она сделала паузу, глядя на меня с серьёзностью, которую я редко у неё видела.

— И тогда, — продолжила она, — когда этот зов перестанет быть огнём, а станет просто... фоном, ты сможешь ясно думать. И решать, чтотыхочешь делать. Не потому что тебя тянет, а потому что ты так решила. Сохранить дистанцию. Или... попробовать подойти ближе. Но это уже будет твой сознательный выбор. А не слепое повиновение инстинкту.

Это была странная, почти безумная идея. Перестать бороться, чтобы сохранить себя. Принять связь, чтобы обезоружить её. Возможно, это был единственный способ не сойти с ума и не потерять себя полностью. Я посмотрела на её метку, а затем снова на своё отражение в зеркале.

— Близко, но не рядом, — пробормотала я, как заклинание. Звучало как капитуляция. Но, чёрт возьми, возможно, это была единственная стратегия, которая имела смысл в этой безумной войне.

— Да, хорошо, какая у нас там пара сейчас? - политология отлично он тчоно придет, сяду рядом с ним

— Политология, — тут же ответила Дана, на её лице мелькнула тень беспокойства, смешанная с одобрением. — И да... он точно придёт. Это его профильный предмет.

— Отлично, — я выдохнула, и в голосе появились нотки решимости, которой не было ещё минуту назад. — Значит, сяду рядом с ним.

Сказать это было одно. Сделать — совсем другое. Представить, что я добровольно сяду в радиусе метра от него, пока моя шея пылает его меткой... это вызывало приступ паники. Но это был мой первый шаг. Шаг по направлению к нему, чтобы научиться не подчиняться ему.

— Ты уверена? — осторожно спросила Дана. — Лиль, это же...

— Это мой выбор, — перебила я её, поднимаясь с пола. — Мой. Не его. Не зова. Не метки. Мой. И я буду контролировать каждую секунду. Каждый вздох. Каждую мысль.

Я подошла к шкафу, чтобы переодеться. Руки всё ещё дрожали, но разум был ясен. Я не знала, что будет, когда я сяду рядом. Услышу ли его запах? Почувствую ли жар его тела? Захочет ли моё тело прижаться к нему? Возможно. Наверняка.

Но я не убегу. Я буду сидеть. И дышать. И наблюдать. За ним. За собой. За этой связью. Это будет мой первый эксперимент. Моя первая маленькая победа в этой большой войне. Пусть даже победа будет выглядеть как простое сидение на одном стуле.

— Лиль, ты воняешь яростью и нервами, — фыркнула Дана, пока я натягивала чистый свитер. — Душман в классе будет знатный стоять. Рэй это учует за версту.

Она говорила правду. От меня исходил густой, терпкий запах несмирившейся злобы и страха — чистый сигнал бедствия для любого оборотня, а для него, с нашей новой связью, так и вовсе как выстрел в упор.

— Пусть чует, — я с силой провела расчёской по волосам, будто пытаясь вычесать из них остатки ночного кошмара. — Может, подавится.

— Ох, не сомневаюсь, — она покачала головой, но в её глазах читалось скорее восхищение, чем осуждение. — Просто предупреждаю, не вздумай первой бросаться. Учитель по политологии вас обоих с позором выставит, а потом ещё и отцу твоему доложит.

Мы вышли из комнаты и направились к аудитории. С каждым шагом мой «аромат» должен был становиться для Рея всё отчётливее, как набат. Это была моя первая осознанная провокация. Не бегство, не нападение. А демонстрация. Смотри, мол, что ты со мной сделал. И смотри, как я с этим справляюсь. Пусть даже «справляюсь» — это значит иду на пару, пахну, как разгневанный скунс, и собираюсь сидеть с каменным лицом, пока внутри всё бушует и горит эта чертова метка..

Дверь в аудиторию казалась тяжелее свинцовой. Я толкнула её, и волна запахов ударила мне в лицо. Пыль старых книг, пот студентов, ландышевый одеколон профессора ... и он. Его запах врезался в сознание, как удар кнута. Дым, дикий мёд и что-то острое, металлическое — ярость, схлёстнувшаяся с тем самым зовом, что теперь жил и во мне. Он сидел у окна, на своём привычном месте. Его спина была напряжена, а пальцы сжимали край стола так, что костяшки побелели. Он уже чувствовал меня. Чувствовал мой подход, мою «вонь», как метко выразилась Дана.

Профессор Илья Азарович, старый вампир с вечной указкой в руке, уже начал бубнить что-то о принципах магического права. Я прошла вдоль ряда, чувствуя, как десятки глаз следят за мной. Все знали. Все слышали. Все ждали спектакля.

Я остановилась у его стола. Он не обернулся, но его плечи ещё больше напряглись.

— Это место свободно? — мой голос прозвучал на удивление ровно.

Он медленно, очень медленно повернул голову. Его зелёные глаза, полные бури, встретились с моими. В них читался шок, ярость и... недоумение. Он явно ожидал чего угодно, только не этого.

— Всё в порядке, мисс Теневая, садитесь, — пробурчал Илья Азарович, не отрываясь от конспекта.

Не сводя с Рэя взгляда, я опустилась на стул рядом. Расстояние между нами составляло не больше тридцати сантиметров. Я уловила исходящее от него тепло, услышала его сдавленное дыхание. Метка на моей шее вспыхнула жгучим огнём, словно раскалённая докрасна проволока, соединяющая нас. Зов загудел в крови настойчивым, требовательным гудением.

Я положила сумку на пол, достала блокнот и ручку, делая вид, что полностью поглощена лекцией. Внутри всё кричало и рвалось наружу. Хотелось зарычать. Ударить. Убежать. Но я сидела. Просто сидела.

Он продолжал смотреть на меня. Его взгляд был физическим прикосновением, он обжигал кожу на моей щеке.

— Что ты задумала, Теневая? — его шёпот был настолько тихим, что его уловил только я.

Я повернула к нему голову, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Учу политологию, Багровый, — ответила я так же тихо. — А ты мешаешь.

Я снова уставилась в блокнот, выводя на чистом листе бессмысленные каракули. Это было невыносимо. Каждая клетка моего тела трепетала, требуя приблизиться, прикоснуться, признать его. Но мой разум, закованный в сталь, держал оборону. Я дышала ровно и глубоко, концентрируясь на словах профессора, на звуке собственного сердца, на чём угодно, только не на нём.

Прошло пять минут. Десять. Он наконец отвёл взгляд, уставившись в окно, но его кулаки так и не разжались. Напряжение между нами было густым, осязаемым. Оно висело в воздухе, как запах перед грозой. Но я сидела. Я не сбежала. Я не набросилась на него с когтями. Я просто... была. Близко, но не рядом. И в этом был мой первый, крошечный, но очень важный триумф. Война не закончилась. Но я только что выиграла своё первое сражение. Не против него, а против самой себя.

Я понимала, почему метка горела так невыносимо. Он поставил метку. Закрепил свою связь со мной на самом фундаментальном, магическом уровне. Но ритуал не был завершён. Между нами не было секса. Не было той финальной, животной близости, которая должна была утолить ярость зова, успокоить бушующую магию метки и сплавить наши души в единое целое. Он отметил меня, как свою добычу, но не сделал её своей самкой в полном смысле этого слова.

И теперь метка... прожигала. Она была как раскалённая докрасна проволока, вшитая в плоть, которая не остывала, а лишь разогревалась от его близости. Она не успокаивала зов, а лишь распаляла его, напоминая телу о незавершённости, о незаконченном ритуале, о пустоте, которую следовало заполнить. Сидеть рядом с ним, как оказалось, было самой изощрённой пыткой, какую я могла себе представить. Каждый его вздох, каждый мускул, каждое биение его сердца — всё это отзывалось во мне невыносимым эхом, болезненным и сладким одновременно. Моё тело кричало, требуя завершить то, что он так грубо начал. Оно хотело, чтобы он прикоснулся, чтобы он взял, чтобы он заполнил эту пустоту, которую сам же и создал.

Но я сидела. Стиснув зубы до хруста, впиваясь ногтями в ладони. Я принимала эту боль, этот огонь, этот невыносимый зов. Потому что, терпя это, я доказывала себе, что я — больше, чем просто его метка. Что моя воля сильнее зова плоти. Что даже незавершённый ритуал не сделает меня его рабыней. Он мог прожигать меня изнутри. Но он не мог заставить меня сгореть.

Пара закончилась. Звонок прозвенел, словно где-то очень далеко. Моё тело, больше не сдерживаемое силой воли, окончательно сдалось. Голова бессильно упала на прохладную поверхность парты, а мир поплыл перед глазами, погружаясь в тёмную, густую муть. Последним, что я почувствовала, был нестерпимый, всепоглощающий жар на загривке, будто меня и вправду держали над огнём.

Я не видела, как он подошёл. Не слышала его шагов. Но вдруг ощутила, как чьи-то сильные руки подхватили меня. Знакомый запах — дым, дикий мёд и ярость — ударил в нос, и даже в беспамятстве моё тело отозвалось на него глухой, внутренней дрожью. Я бессильно уткнулась лицом во что-то твёрдое и тёплое — в его плечо. Сознание то уходило, то возвращалось обрывками. Мелькали потолки коридоров, встревоженные лица студентов, которые расступались перед ним. Слышался его голос, отдающий кому-то резкие, короткие приказы. В его движениях не было ни злобы, ни торжества. Была лишь сосредоточенная, неумолимая целеустремлённость. Он нёс меня. Нёс в медпункт, оставляя позади аудиторию, наш незавершённый поединок и своё собственное упрямство. И в этом не было ни капитуляции, ни победы. Было нечто большее. Нечто, что заставляло даже моё помутнённое сознание цепляться за единственную ясную мысль: всё стало ещё сложнее.