Тень и пламя

Глава 38. Точки над и

Я вошла в библиотеку. Воздух был густым и пыльным, пах старыми книгами и тишиной. И он был там. Один. Сидел за нашим привычным столом в дальнем углу, заваленном книгами и конспектами.

Лунный камень на моей шее издал едва уловимую вибрацию, словно предупреждая о близости его ауры, но острых крючков связи я не чувствовала. Только приглушенный гул, как от далекого грома. Моя броня работала.

Он поднял на меня взгляд, когда я подходила. Его глаза, всегда такие живые — то яростные, то насмешливые, то голодные, — сейчас были просто наблюдающими. Он изучал меня, мою новую, ледяную маску, ища в ней трещину.

Я села напротив, положила сумку на стол и достала блокнот, не проронив ни слова.

— Начнем? — мой голос прозвучал ровно, без интонаций, как заученная фраза.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, его пальцы постукивали по столу.

— Кольцо не надела, — констатировал он. Не вопрос. Констатация.

— Оно не имеет отношения к экономике, — парировала я, открывая учебник. — Раздел пятый, влияние монетарной политики на малый бизнес. Я подготовила введение.

Я начала говорить — четко, по делу, цитируя параграфы и приводя выдержки из статей. Я была идеальной студенткой. Холодной, компетентной и абсолютно недосягаемой. Я чувствовала, как он смотрит на меня, пытаясь пробить эту стену. Но камень и моя воля держали оборону.

Это была самая странная и самая напряженная битва из всех, что были между нами. Битва в полной тишине, где оружием были знания, а победой — мое самообладание.

— Пиши, — сказал он, и его голос был лишен какого-либо прежнего тембра — ни ярости, ни насмешки. Чисто деловой, отстраненный.

Он начал диктовать. Сложные экономические формулы, одно за другим. Его слова были точными и быстрыми. Я взяла чистый лист и ручку. Мои пальцы двигались автоматически, выводя символы и цифры. Я не смотрела на него. Я сосредоточилась на бумаге, на белом поле, где все было логично и подчинено правилам. Никаких эмоций. Никакой связи. Он диктовал, я записывала. Воздух между нами был густым от невысказанного, от всей нашей предыдущей схватки, но здесь, за этим столом, царило хрупкое, вооруженное перемирие. Мы были двумя студентами, делающими доклад. Ни больше, ни меньше. И в этой иллюзии нормальности была своя, извращенная безопасность.

Он наклонился через стол, чтобы заглянуть в мой конспект. Его движение было резким, нарушающим хрупкую дистанцию, которую я выстроила. От него пахло дымом и чем-то напряженным, электрическим.

Его взгляд скользнул по аккуратно выведенным формулам, и он коротко кивнул.

— Верно, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, без одобрения, просто как констатация факта.

Это «верно» было как удар током. Не потому, что он хвалил, а потому, что это было первое нейтральное, не враждебное слово, сказанное им с момента той схватки в коридоре. Оно нарушало мою защиту не яростью, а этой внезапной, обманчивой нормальностью.

Я не ответила. Просто опустила взгляд на бумагу, чувствуя, как лунный камень на шее внезапно кажется тяжелее. Маска оставалась на месте, но под ней что-то дрогнуло. Опасное, глупое разочарование в том, что он не попытался сломать меня снова. Потому что сражаться с его яростью я научилась. А вот с этим... с этим холодным, правильным отчуждением — было сложнее.

Я не подняла на него взгляд, продолжая смотреть на свои записи, но все мое тело напряглось. Маска оставалась на месте, но под ней все внутри сжалось.

— Лиля, — его голос был на удивление спокойным, почти ровным, но это была та тишина, что бывает в эпицентре урагана. — Ты перешла черту.

Он не кричал. Не рычал. Но я видела. Видела, как темнеют его зрачки, поглощая зеленую радужку. Видела, как белеют костяшки его сжатых на столе кулаков. Видела мельчайшую дрожь в мышце на его щеке. Весь тот коктейль из злобы, ненависти и гнева, что бушевал в нем, был сжат в этом ледяном, контролируемом тоне. Это было страшнее любой ярости. Он смотрел на лунный камень на моей шее и в его взгляде было понимание. Понимание того, что это не просто камень. Это был акт непризнания. Отказ от самой сути нашей связи. Я не просто защищалась. Я отрекалась.

Я встретила его взгляд, и моя маска не дрогнула, но внутри все похолодело. Я перешла черту. Да. Ту самую, за которой не было пути назад. Ту, за которой его терпение лопнуло, и осталась только холодная, беспощадная решимость сломить меня любыми средствами. И теперь мне предстояло узнать, какими именно.

— Как и ты, — парировала я, и мой голос прозвучал так же холодно и ровно, как его.

Эти слова повисли в воздухе библиотеки, перечеркивая все его обвинения. Он не был невинной жертвой. Он был тем, кто начал эту войну, кто пытался сломить, подчинить, приковать.

Я наконец подняла на него взгляд, и в моих глазах, за маской льда, он мог увидеть все то же самое — всю накопленную ярость, всю боль, всю ненависть за каждое его прикосновение, каждый приказ, каждую попытку стереть мою личность.

— Ты перешел ее первым, Багровый, — сказала я, и каждое слово было гвоздем в гроб нашего перемирия. — Когда решил, что можешь мной распоряжаться. Когда назвал меня «самкой». Когда сломал мою дверь. Ты сам провел эту черту. Я просто шагнула за нее.

Мы смотрели друг на друга через стол — два противника, доведенные до края, за которым не оставалось ничего, кроме взаимного уничтожения. И в этой тишине не было победителей. Были только два человека, которые в своем стремлении доказать что-то друг другу, разрушили все, что могло быть между ними.

— Ты выставил меня своим трофеем, — голос мой оставался ровным, но каждое слово било точно в цель, как отточенный клинок. — Не подумав, как к этому отнесусь я. А я просила. Просила без цирка.

Я откинулась на спинку стула, и в моих глазах, наконец, вспыхнул тот самый огонь, что я так тщательно прятала.

— Но как же Рэй Багровый может без демонстрации? — в моем голосе зазвучала горькая, ядовитая насмешка. — Как он может удержаться, чтобы не показать всем свою силу? Свой статус? Свою новую, блестящую игрушку, которая должна трепетать от его внимания?

Я ткнула пальцем в его грудь через стол, уже не скрывая презрения.

— Ты не хотел партнершу. Ты хотел украшение на руку. Молчаливое, послушное, которое будет сиять, когда ты этого захочешь, и не будет иметь собственного голоса. Ну так извини, я не умею играть в пассивную безделушку. И твой цирк с поклонами и приказами только доказал, что ты не видишь во мне ничего, кроме очередного атрибута своего положения.

Я замолчала, тяжело дыша. Вся моя броня из безразличия рухнула, обнажив сырую, незаживающую рану обиды.

— Так что не говори мне о черте, которую я перешла. Ты сам превратил наши отношения в арену для своих представлений. А я просто устала быть зрителем на своем собственном унижении.

— Я не устраивал цирк, — его голос стал тише, но в нем зазвучала сталь. — Я лишь обозначил. Для всех. Кто ты теперь для меня. И для моего клана.

Он сказал это с такой непоколебимой уверенностью, как будто это было не мнение, а закон природы.

Я фыркнула, и в этом звуке было столько горькой насмешки, что, казалось, воздух дрогнул.

— И кто же? — мои слова прозвучали ледяными осколками. — Игрушка? Зверушка? Белая Волчица-трофей? Что я из себя представляю в этой твоей великой «обозначенной» роли, Багровый? Вещь, которую ты показываешь своим дружкам, чтобы они ахнули? Приз, который ты выиграл в нашей войне?

Я встала, оперевшись ладонями о стол, и наклонилась к нему, мои глаза горели.

— Потому что если это так, то ты сильно ошибся в выборе трофея. Потому что трофеи не бьют своих хозяев учебниками по голове. И не сбрасывают с себя их кольца. Ты хотел обозначить? Обозначь это.

— Ты — моя женщина. — Его слова прозвучали не как объяснение, а как аксиома, не требующая доказательств. — И я сделал то, что должен был сделать. Я оповестил своих ближних. И напомнил им об уважении. К моей паре.

Он произнес это с такой простой, дикарской убежденностью, что на мгновение у меня перехватило дыхание. В его мире все было именно так. Нашел пару — показал стае. Чтобы все знали, что тронуть ее — значит объявить войну ему. Его методы были грубыми, примитивными, но в их основе лежала не просто жажда обладания. Лежал инстинкт защиты. Искаженный, уродливый, но... настоящий.

Я смотрела на него, и моя ярость вдруг столкнулась с этим осознанием. Он не просто выставлял меня напоказ. Он... метил территорию. По-своему. По-волчьи. Ограждал меня от потенциальных угроз со стороны своей же стаи самым простым способом, который знал — демонстрацией силы и прав собственности.

Но понимание не означало принятия.

— Твоя женщина, — повторила я тихо, и в моем голосе не было уже прежней ярости, лишь усталая горечь. — Но не твоя собственность, Рэй. Ты можешь требовать уважения к ней от других. Но сначала ты должен научиться уважать ее сам. А уважение не начинается с приказов и принуждения.

Он пропустил мои слова мимо ушей, словно я и не говорила вовсе. Его взгляд был прикован к своей правде, к своей обиде.

— А вот ты, — его голос стал низким и опасным, — показала при всем честном народе свое пренебрежение к Альфе. Я стерпел кофе. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая, незаживающая рана. — Но кольцо. Слова, что я — кобель!

Он встал, и его тень накрыла меня. Весь его гнев, вся ярость, которую он сдерживал все это время, вырвались наружу одним сокрушительным обвинением.

— Ты выбросила нашу связь им всем в лицо! Ты плюнула на все, что это значит! Для меня! Для моего клана! Ты думаешь, это просто кусок металла? Это — моя клятва! Моя защита! А ты швырнула ею в грязь, как ничего не стоящую безделушку!

Он ударил кулаком по столу, отчего вздрогнули стопки книг. Но это был не просто гнев. В его голосе, в его глазах, была оголенная, дикая боль. Боль от предательства.

— Я стерпел твой нрав, твои укусы, твои побеги! Но этого... Этого я не потерплю, Лиля. Никогда. Никто. Слышишь? Никто не имеет права пренебрегать стаей Багровых. И мной. Даже ты. Особенно — ты. Эта связь — не только твоя защита. Это твой долг. Ты можешь ненавидеть меня, брыкаться, кусаться. Но предать клан, который принял тебя? Унизить его символ? Этого я не спущу. Никому.

Я непроизвольно сглотнула, глядя в его глаза. В них не осталось ни тени игры, ни привычной ярости. Только холодная, безжалостная решимость. Это уже была не игра. Это был его долг — приручить свою пару. И если нужно — силой.

Он сделал последний шаг, и его тень полностью накрыла меня. Воздух стал густым, тяжелым, пахнущим грозой и пеплом.

— Ты думала, это игра в кошки-мышки? В своевольную невесту? — его голос был низким и безжизненным, как сталь. — Нет, Лиля. Это — долг. Мой долг — сделать тебя своей. По-настоящему.

Его рука сжала мое запястье. Не больно, но и не отпуская. Железная хватка, не оставляющая сомнений.

— И если для этого нужно сломать тебя... я не сделаю это..

Я всхлипнула — короткий, непроизвольный, жалкий звук, вырвавшийся из самой глубины горла.

И я увидела это. Всего на секунду. Быстрее, чем моргание. В его багровых глазах промелькнуло что-то чужое, мягкое. Что-то похожее на жалость. Но это было лишь мгновение.

Прямо на моих глазах эта трещина захлопнулась, затопленная ледяным, всепоглощающим огнем. Взгляд снова стал чужим, твердым и безжалостным. Взглядом Альфы, который не признает слабости. Ни в ком. И особенно — в себе.

— Слишком поздно для слез, колючка, — прорычал он, и его голос снова был полон той самой стальной уверенности, что не оставляла места для сомнений. — Ты сама выбрала этот путь.

Я вырвалась. Резко, с отчаянием, которого он, наверное, не ожидал. Его пальцы на миг разжались от неожиданности, и этого хватило. Я побежала. Не думая, не оглядываясь, не строя планов. Впервые я просто бежала. От него. От его долга. От его ярости. От этого удушья, что звалось «связью».

Я выскочила на улицу, и холодный воздух обжег легкие. Снег, выпавший пока я была в библиотеке, хрустел под ногами. Я плюнула на свою гордость, на свое достоинство, на все, что заставляло меня прежде стоять и сражаться. И просто бежала. Сквозь снежную пелену, в неизвестность, лишь бы подальше от того, что он называл «долгом». Снежинки таяли на моем горячем лице, смешиваясь со слезами. Я не знала, куда бегу. Знало только одно — я не могу оставаться. Не тогда, когда в его глазах больше не было человека, а только Альфа, готовый сломать свою пару.

— Лиля!

Его крик прорвал вой ветра и хруст снега под моими ногами. В нем не было ярости. Только какое-то дикое, животное недоумение. Он не кричал «стой» или «вернись». Он просто выкрикнул мое имя, будто не мог поверить, что я действительно могу убежать. Но я не обернулась. Я только прибавила шагу, впиваясь пальцами в ладони, чувствуя, как ледяной ветер режет щеки. Его голос догнал меня, ударив в спину, но не смог остановить. Я бежала. Сквозь завесу падающего снега, в ночь, оставляя позади его крик, его долг и ту версию себя, что была готова сломаться.

Я остановилась, когда ледяная дрожь стала настолько сильной, что ноги сами подкосились. Холод, как тысяча игл, впивался в голую кожу. Я посмотрела вниз: тонкая рубашка и жилетка промокли насквозь и облепили тело, юбка нещадно задиралась ветром, а гетры давно превратились в хрустящие ледяные манжеты. Пуховик остался в академии.

Оглянулась. Академии не было видно. Только белая, безмолвная пелена снега, затянувшая знакомые тропинки. Я стояла посреди пустыря на окраине города, и только редкие огни уличных фонарей пробивались сквозь метель, отбрасывая длинные, искаженные тени. Воздух обжигал легкие, и каждый вдох был похож на лезвие. Я была одна. Совсем одна. И до смерти замерзшая. Я повалилась на колени в сугроб у ствола старого дуба и разрыдалась. Мне было все равно, что снег забивается под промокшую рубашку, что тело сводит от холода. Внутри все горело. Горело от унижения, от ярости, от страха и от этой душераздирающей боли, которую он причинил.

Слезы текли по щекам, тут же замерзая на коже ледяными дорожками. Я плакала не тихо, а громко, надрывно, захлебываясь, как ребенок, потому что в этот момент я и была ребенком — напуганной, потерянной и абсолютно одинокой. Дерево молча принимало мои рыдания, а метель, казалось, лишь злорадствовала, закутывая меня в свой ледяной саван. Мне было все равно. Пусть замерзну. Пусть он найдет меня здесь, закоченевшую и бездыханную. В этот миг это казалось меньшим злом, чем возвращаться к нему и смотреть в те глаза, где не осталось ничего человеческого.

Я устала.

Слова, которые я никогда не решалась произнести даже самой себе, вырвались наружу вместе с ледяным паром от дыхания. Они повисли в морозном воздухе, такие же оголенные и беззащитные, как и я. Я устала быть Белой Волчицей. Устала нести это бремя, этот дар, который чувствуется скорее проклятием. Устала от вечного ожидания — от матери, от отца, от всего клана — что я стану той, кем должна быть. Я устала быть Лилей Теневой. Наследницей клана Черных Волков. От этого груза истории, долга, ответственности, который давит на плечи с самого детства. От необходимости всегда быть сильной, всегда быть начеку, всегда соответствовать. Я устала от того, что моя жизнь была предопределена с самого начала. От того, что я должна выйти замуж за свою «истинную пару», как будто я — вещь, которую нашли на полке и подобрали по размеру.

И больше всего я устала от того, что этой парой оказался он. Рэй. От его дикости, его собственничества, его ярости. От этого вечного противостояния, которое выматывает душу.

Я провела дрожащей рукой по шее, под тонкой, мокрой тканью рубашки, чувствуя под пальцами шрам — метку его зубов. Метку, которая навсегда связала меня с ним. От этого я устала больше всего. Быть чьей-то. Даже если это «истинная пара».

Я сидела под деревом, вся промерзшая, и плакала. Плакала от усталости, которая была глубже, чем холод, пронизывающий до костей. Просто... устала. Холод становился невыносимым. Он проникал глубоко внутрь, вытесняя последние остатки ярости и отчаяния, оставляя лишь леденящую пустоту. Силы покидали меня. Голова тяжело склонилась на грудь.

Где-то в глубине, моя волчица выла. Не в ярости, а в панике. Она умоляла, требовала, приказывала — обратиться. Вызвать шерсть, когти, ту самую силу, что согреет, позволит выжить. Это было так просто.

Но я... я лучше замёрзну.

Эта мысль была последней, ясной и спокойной, прежде чем тьма накрыла меня с головой. Лучше замёрзну, чем снова стану той, кем он хочет меня видеть. Лучше замёрзну, чем вернусь.