Тень и пламя

Глава 41. Лучший ученик Академии

Дни в больнице вопреки всему летели быстро. Процедуры, таблетки и рядом он. Каждый день. Рэй приходил ровно в 8 и уходил, когда его уже выгоняли. Я чувствовала его осторожность, его заботу и его особенную нежность, приправленную багровским желанием, жаждой и голодом. Палата была усыпана цветами, пахло фруктами, как будто это был номер в гостинице, а не больничная палата, в которой я провела 5 дней ,если б не капельницы и уколы.

Но сегодня его голод ощущался ярче.. Скоро полнолуние..

Открылась дверь и Рэй в два шага оказался рядом, накрыв губы поцелуем...

— Моя Лиля - прохрипел он.

Я рыкнула, чувствуя, как смущение и что-то более сладкое поднимается во мне волной:

— Снова ты со своим «моя, моя»!

Но на этот раз его улыбка стала мягче, почти... почтительной. Он сделал шаг назад, и его голос прозвучал тихо, но с невероятной серьезностью, заставляя воздух замереть.

— Простите, принцесса. Я сначала должен у вас спросить, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал таким интенсивным, что у меня перехватило дыхание. — Лилия Теневая. Белая Волчица. Наследница клана Черных Волков. Единственная в своем роде. Самая желанная мной женщина. Луна по сердцу. Истинная по своей сути.

Он замолчал, и в тишине его слова висели в воздухе, обжигая и пленяя одновременно.

— Чья ты?

Боже. У меня закружилась голова. Смущение достигло такого пика, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все титулы, все имена — он перечислил их не как бремя, а как восхваление. И этот простой, прямой вопрос, заданный с такой невероятной нежностью и уверенностью, сломал все мои защиты.

Я не смогла отвести взгляд от его горящих глаз.

— Твоя, — прошептала я, и это было не поражение. Это было признание. Самое честное, что я произносила в своей жизни.

Он тут же поцеловал меня — стремительно, безудержно, словно боялся, что я передумаю. Его губы были жаждущими, требовательными, вышибая из легких воздух и затуманивая сознание.

Он вдавил меня в подушки всем своим весом и мир сузился до него, до этой койки, до гула в ушах. Его поцелуи были везде — на губах, на шее, на плечах, жадные, властные, помешанные.

— Боже, Рэй... — успела я выдохнуть, прежде чем его руки, грубые и уверенные, пробрались под мой больничный халат. Его пальцы нащупали затвердевший сосок, и по телу пробежала судорожная волна удовольствия, смешанного с остатками стыда.

В ногу мне уперся через брюки его член — твердый, огромный, требовательный. Я чувствовала его всем телом. И я чувствовала не только мужчину. Волк в нем, тот самый, дикий и первозданный, проснулся после моих слов. Он рычал у меня в крови, отвечая на зов, требуя заявить права, подтвердить мое «твоя» на языке, который был древнее любых клятв.

Он оторвался от меня, его грудь тяжело вздымалась. Его взгляд, еще секунду назад пылавший необузданной страстью, стал острым, анализирующим. Он скользнул по моему лицу, по моим бледным, вероятно, щекам, по слабому телу. Он оценивал. Взвешивал мою хрупкость против силы своего желания.

Я видела борьбу в его глазах. Борьбу между Альфой, жаждущей заявить свои права здесь и сейчас, и... чем-то другим. Чем-то, что беспокоилось о том, чтобы не сломать меня.

И прежде чем он смог принять решение, я прошептала, глядя прямо в его глаза:

— Можно.

Это было не подчинение. Это было разрешение. Приглашение. Признание того, что я хочу этого так же сильно, как и он. Что я доверяю ему.

Его глаза вспыхнули с новой силой, но теперь в них была не только похоть. Была какая-то оголенная, почти болезненная нежность. И решимость. Решимость быть достойным этого доверия.

Он тут же, без лишних слов, расстегнул пряжку своих брюк. Звук молнии прозвучал оглушительно громко в больничной тишине. Он вытащил свой член — огромный, обжигающе твердый, уже готовый. Одним резким движением он разорвал на мне тонкие больничные трусы, и прежде чем я успела что-либо осознать, он вошел.

Дико. С налету. Без предупреждения, без ласк, без какой-либо подготовки. Это был не акт любви. Это был акт обладания. Грубый, первобытный, не оставляющий места ни для чего, кроме него.

И я... я была готова. Готова принять его таким. Готова отдать ему все, что осталось от моих сил, от моей воли, от моего дыхания. Я впилась пальцами ему в спину, принимая каждый его яростный толчок, чувствуя, как внутри меня что-то ломается и перестраивается заново. Уже не как Лиля Теневая и Рэй Багровый, а как две половинки одного целого, наконец-то нашедшие друг друга в этом хаосе.

Стон вырвался из моих губ — громкий, сдавленный, полный такого шокирующего, животного наслаждения, что мне стало стыдно и жарко одновременно. Боже... Даже такой, дикий и грубый секс с ним был невыносимо приятен, потому что это была не просто физиология. Это была страсть. Та самая, что кипела в нем все эти недели — ярость, боль, одержимость. И я... я была ее источником. И ее единственным лекарством.

Он накрыл мой рот своим поцелуем, поглощая следующий стон, и начал двигаться еще неистовее, еще глубже, словно пытался вогнать себя в самое мое нутро, стереть любую память о том, что между нами когда-то была дистанция.

Я кончала — волна за волной, судорожно, с тихим всхлипом, впиваясь ногтями в его мощные плечи. Я горела под ним, как факел, а он... он был во мне. Не просто внутри, а повсюду. Заполняя каждую клеточку, каждый уголок сознания. И в этом огне не осталось места ни для ненависти, ни для страха. Только для этого — для дикого, всепоглощающего единения, которое было и болью, и исцелением одновременно.

И вот он кончил. С глубоким, сдавленным рыком, который прошел вибрацией через все его тело в мое. Он заполнил меня своей спермой — горячей, живой, заявляющей права на самом глубинном уровне.

Рэй тяжело дышал, опустив лоб на мою грудь. Я лежала, вся дрожа, чувствуя, как его семя медленно растекается внутри и смотрела на него. На его взъерошенные волосы, на влажную кожу.

Медленно, все еще дрожащей рукой, провела ладонью по его щеке, по линии скулы.

— Мой зверь, — прошептала я. — Мой волк. Мой мужчина. Мой огонь... — я сделала паузу, встречая его поднявшийся к моему лицу взгляд, — ...и мой будущий муж.

В его глазах, еще секунду назад затуманенных страстью, вспыхнуло что-то яркое, безудержное и торжествующее. Он довольно, по-волчьи рыкнул, низко и глубоко, и снова поцеловал меня, но на этот раз поцелуй был другим — нежным, почти благодарным, полным того самого молчаливого обета, который был сильнее любых слов и клятв.

Он поднялся, и его движения снова стали практичными, точными. Он помог мне привести себя в порядок, молча и аккуратно пользуясь влажными салфетками. Сам он натянул рубашку, заправил ее в брюки и с щелчком застегнул ремень, снова превратившись из дикого зверя в наследника Багровых.

— Я договорюсь о переводе тебя на домашнее лечение, — заявил он ровным тоном, не оставляя места для возражений.

На его лице снова расцветала та самая, знакомая и безумно раздражающая ухмылка:

— Полетим в Питер. В мою квартиру. Буду тебя лечить... по-багровски.

«По-багровски». От этих слов по спине пробежали мурашки, в которых смешались страх, возмущение и предвкушение. Его ухмылка была наглой, самоуверенной и... черт возьми, такой любимой, потому что она означала, что наша игра продолжалась.

— А академия? — спросила я, пытаясь вернуть хоть каплю здравомыслия в наш безумный мир.

— У тебя больничный. Три недели, Лиля, — отрезал он, и в его голосе снова зазвучали нотки привычного командного тона, но теперь они были окрашены какой-то новой, хищной нежностью. — Обучение — домашнее. Учителя будут присылать задания. А я... — он сделал паузу для драматизма, и его глаза блеснули, — ...буду следить, чтобы ты их выполняла.

Он наклонился ко мне и его губы снова растянулись в той самой, наглой ухмылке.

— За ошибки... буду строго наказывать.

И он медленно, демонстративно облизнулся, словно только что представил себе все возможные варианты этих «наказаний». В его взгляде читалась не просто угроза, а обещание. Обещание той самой, извращенной игры, где учеба становилась бы лишь предлогом, а главным призом было бы наше взаимное... «лечение».

Я сглотнула, чувствуя, как по щекам разливается жар.

— Как раз там и полнолуние наше будет, — заметил он, и его голос стал низким, соблазняющим. — Смею заметить, уже третье. А образ твоей попки, торчащей кверху... — он прищурился, и в его взгляде вспыхнул знакомый, хищный огонь, — ...так и манит меня.

От этих слов у меня перехватило дыхание. Он не просто напоминал о неизбежном зове луны. Он связывал его с тем самым, сокровенным и уязвимым воспоминанием — с тем, как я стояла перед ним в лесу, покорная и открытая. И в его голосе сейчас была не просто похоть. Была первобытная нежность собственника, смешанная с диким предвкушением.

Третье полнолуние. В его квартире. Вдали от Академии, отцов и любых правил. С этим человеком, который был готов «лечить» меня уроками и «наказывать» за ошибки, а под луной — напоминать мне, чья я, тем самым способом, который, как он хорошо знал, сводил меня с ума.

— Багровый! — фыркнула я, стараясь сохранить строгость, но предательская улыбка уже пробивалась сквозь негодование. — Ты только что был милый, а сейчас снова невыносимый извращенец!

Его глаза сверкнули с новой силой и он расцвел в самой довольной, наглой ухмылке, какую я только видела.

— Ооо! — протянул он с преувеличенным восторгом. — Ты назвала меня милым! Да это прогресс, леди Колючка! Настоящий прорыв!

Он сделал паузу, подчеркивая эффект, и наклонился ко мне, понизив голос до интимного, соблазнительного шепота:

— Может, стоит закрепить результат? Я могу быть еще милее... или, наоборот, еще невыносимее. Выбирай. Обещаю, в любом случае тебе понравится.

— Боги... — я засмеялась, покачивая головой, но смех застрял в горле, когда дверь в палату распахнулась без единого стука.

На пороге стоял он. Ибрагим Султанович. Его высокий, аскетичный силуэт заполнил проем, а холодный, всевидящий взгляд скользнул по нам. Воздух мгновенно стал густым и тяжелым, пахнущим озоном и безмолвной угрозой.

Я сглотнула, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Рэй, сидевший на краю койки, отреагировал с молниеносной, почти машинальной точностью. Не меняя выражения лица, он резко развернулся и одним движением распахнул окно. Морозный воздух ворвался в палату, смешиваясь с запахом больницы и... с тем едва уловимым, но все еще витающим в воздухе запахом секса и нашей страсти. Это была отчаянная, почти комичная попытка проветрить не только комнату, но и саму атмосферу, что мы тут создали.

Ибрагим Султанович не проронил ни слова. Он лишь медленно перевел свой взгляд с распахнутого окна на Рэя, а затем на меня. И в этой тишине было больше осуждения, чем в любой самой громкой речи.

— Рэй Оскарович, закройте окно, — голос Ибрагима Султановича был ровным, но каждый слог звенел, как удар хлыста. — Не хватало, чтобы Лиля с новой силой заболела. — Он цокнул языком, и в этом звуке читалось раздражение, смешанное с какой-то старческой усталостью. — Ну что за молодежь пошла...

Он тяжело вздохнул, словно собираясь с мыслями.

— Итак, Лиля, Рэй. Ругать вас бесполезно. — Его взгляд скользнул по нашим лицам. — На моей памяти вы — вторая такая... яркая пара среди Волков, которая разносит Академию.

— А кто был первой? — не выдержала и спросила я, и тут же смутилась, поняв, что перебила его.

Декан хмыкнул, и в уголках его глаз на миг дрогнули морщинки.

— Родители Рэя. Оскар и Аврора.

Он смягчился — настолько, насколько это вообще было возможно для дракона, — и продолжил с легкой, почти ностальгической ноткой в голосе:

— Разнесли фонтан во дворе, женскую душевую и... комнату Авроры. До основания. В свое первое совместное полнолуние.

Мы с Рэем переглянулись. В его глазах читалось то же изумление, что и в моих. Его родители? Они? Оказывается, наше безумие было не таким уж уникальным.

— Мне отец не рассказывал, — сказал Рэй, и на его лице появилась та самая, хитрая ухмылка. — Теперь у меня есть против него козырь.

Ректор... посмеялся. Это был тихий, сухой, почти беззвучный смех, но он был. Боже. Дракон, которому было более семисот лет, смеялся. Мы с Рэем даже притихли, пораженные этим зрелищем.

— Итак, — продолжил Ибрагим Султанович, и его лицо снова стало невозмутимым, но в воздухе еще витали отзвуки того невероятного смеха. — Лиля, учебу во время больничного не прерываем. Учителя будут высылать задания. Через три недели я жду вас в Академии.

Он посмотрел на нас по очереди, и в его взгляде вновь загорелся тот самый, всевидящий огонь.

— И, боги, — произнес он с тяжелым вздохом, в котором, однако, слышалась капля надежды, — давайте это будет вашей последней войной. Не в моих стенах. Выясняйте свои отношения на своей территории.

Его слова висели в воздухе — и напутствие, и предупреждение, и, возможно, даже благословение.

— Я прослежу за ее учебой, — заявил Рэй, и в его голосе снова зазвучали привычные нотки ответственности и контроля.

Декан медленно кивнул, его пронзительный взгляд изучал наследника Багровых.

— Я не сомневаюсь в тебе, — произнес Ибрагим Султанович, и его слова прозвучали с неожиданной весомостью. — Ты — лучший ученик Академии этого года.

Рэй как-то даже выпрямился под этим взглядом и этой похвалой. Не из гордости, а скорее из уважения. Быть признанным самим Драконом — это было нечто большее, чем просто академический успех. Это было признание его силы, его дисциплины, его потенциала, как будущего лидера.

Я смотрела на него и видела, как в его глазах, только что светившихся хищным весельем, вспыхивает другой огонь — огонь амбиций и врожденной ответственности, которую он всегда нес на своих плечах. Он был лучшим. И он знал это. И теперь он брал на себя ответственность и за меня.

— Позер, — тихонько прошипела я ему под хихиканье, как только дверь закрылась за деканом.

Рэй тут же обернулся, и его только что серьезное, почти благородное выражение лица сменилось самой наглой и довольной ухмылкой, какую я только видела.

— Ага, — парировал он, подмигивая. — Но какой, надо признать, эффектный позер. Лучший ученик Академии, между прочим. Не каждая волчица может таким похвастаться.

Он сделал паузу, подошел ближе и наклонился ко мне, понизив голос до интимного, соблазнительного шепота:

— И теперь этот «позер» будет лично следить, чтобы его строптивая невеста не отставала по программе. Готовься к строгому, но очень, очень внимательному обучению.