Тень и пламя

Глава 21. За шаг до

— Лиля, ты мне нравишься, сильно... - вдруг выдохнул уверенно Рэй..

Воздух застыл. Шум воды в джакузи, шелест листьев — всё стихло. Эти слова прозвучали не как вызов, не как насмешка. Они были тихими. Простыми. Оголёнными, как рана. Он не кричал. Он сказал это ровно, глядя прямо на меня, и в его зелёных глазах не было привычной хищной усмешки. Была лишь та самая, невыносимая правда, которую я чувствовала в его сообщении и которую теперь нельзя было игнорировать. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как эти слова прожигают меня насквозь, добираясь до той самой части, что так отчаянно пыталась спрятаться. «Лиля, ты мне нравишься, сильно». Не «ты моя», не «принадлежишь мне». А именно это. Самое страшное и самое желанное признание.

И самое ужасное было то, что в ответ у меня не нашлось ни ярости, ни колкости. Только оглушительная, всепоглощающая тишина и предательское биение сердца, выстукивающее в такт: «И ты мне, сильно..».

Но гордость, или глупость, или желание доказать себе, что не ведусь на слова, я сказала:

— Рэй хватит свою похоть прикрывать словами

Он не смутился. Не рассердился. На его лице появилась странная, почти печальная ухмылка.

— Похоть? — он тихо рассмеялся, и в смехе слышалась горечь. — Колючка, если бы дело было только в похоти, я бы уже давно взял тебя силой, как того требует моя «проклятая природа», и забыл бы утром.

Он медленно поднялся в джакузи, вода ручьями стекала с его мощного торса. Его взгляд был тяжёлым и серьёзным.

— Похоть проста. Она жжёт, требует и утихает. А то, что я чувствую к тебе... — он сделал шаг ко мне, и каждый его шаг отдавался в моём напряжённом теле, — ...не утихает. Оно живёт во мне с того дня, как я увидел тебя впервые у Академии и подошел к тебя. Это чувство заставляет меня сходить с ума, когда ты рядом, и сходить с ума от пустоты, когда тебя нет. Это не похоть, Лиля. Это проклятие. И имя ему — любовь. И ты обречена делить его со мной.

Он сказал "любовь"?..Так, соберись и не показывай виду,- сказала я самой себе

— Ничего я не обречена! — пискнула я, но ноги будто вросли в пол, не слушаясь.

Он подошёл ко мне, весь мокрый, с него стекали струйки воды, но он даже не дрожал. Его тепло и запах мокрой кожи, дождя и чего-то древесного, ударили мне в нос. Он не стал ничего говорить. Не пытался поцеловать. Он просто... обнял меня. Его руки сомкнулись на моей спине, сильные и влажные, прижимая так, что тонкая ткань моего платья мгновенно промокла. Я застыла, вся напрягшись, готовая вырваться, ударить, укусить. Но что-то внутри дрогнуло. Это был не жест захвата. Это было... прибежище. Молчаливое, неловкое, но бесконечно искреннее.

И я, к своему ужасу, не оттолкнула его. Мои руки сами поднялись и легли на его мокрые бока, чувствуя игру мышц под кожей. Голова сама устроилась в углублении между его шеей и плечом. И в этой тишине, под шёпот воды и наше общее дыхание, все его слова, все угрозы и признания вдруг сложились в одну простую, невыносимую правду. И против этой правды у меня не осталось никакой защиты.

Он напрягся, когда мои ладони легли на его спину и в его груди вырвалось низкое, глубокое рычание. В нём не было торжества — лишь глубочайшее, животное удовлетворение. Это был звук самца, который наконец-то ощутил ответное прикосновение своей самки, пусть даже неуверенное и вымученное. Его объятия стали чуть крепче, но не сковывающими, утверждающими. Он не говорил ни слова. Ему было достаточно этого: моего тела, прижатого к его мокрому торсу, моих рук, которые не отталкивали, а держались за него, и того тихого, почти неосязаемого трепета.

Он не отпускал меня, его губы коснулись моего виска.

— Видишь? — его шёпот был грубым, но нежным. — Не так уж и страшно.

— Ты не страшный, — я прошипела, но не отстранилась, мои пальцы непроизвольно впились в его мокрую кожу. — Ты невыносимый, наглый и...

— И твой, — он закончил за меня, и от этого слова по всему моему телу пробежала дрожь.

— Я ещё ничего не решила, Багровый.

— Решила, — он уверенно провёл рукой по моей спине. — Твоё тело решило за тебя. Оно говорит со мной на одном языке. А твоему упрямому языку остаётся только подчиниться.

— Я тебя ненавижу, — выдохнула я, прижимаясь к нему ближе, чувствуя, как бьётся его сердце в такт моему.

— Знаю, — он усмехнулся. — Это моя любимая часть наших особенных разговоров.

Он медленно отстранился ровно настолько, чтобы его взгляд скользнул вниз. Промокшая ткань платья прилипла к коже, вырисовывая каждый изгиб. Сквозь неё отчётливо проступали контуры чёрного, почти невесомого кружевного лифчика. А под тонкой тканью застыли затвердевшие соски.

В его глазах вспыхнул огонь, но не торжества, а чего-то более глубокого — голода.

— Вот они, — его голос был тихим и хриплым. Он не стал прикасаться, лишь провёл кончиком пальца по воздуху в сантиметре от моего тела, повторяя контур. — Твои предатели. Они всегда первыми сдаются. Говорят мне правду, которую ты так упорно прячешь.

Я почувствовала, как по щекам разливается жар, но не смогла отвести взгляд от его лица.

— Заткнись, — прошептала я, но в моём голосе не было силы, только смущение за свое тело и реакцию на него.