Тень и пламя

Глава 15. Метка

Сознание возвращалось ко мне обрывками, как сквозь густой туман. Я почувствовала мягкость кушетки под спиной и прохладную ткань простыни. А потом голоса. Его голос — низкий, сдавленный, с непривычной ноткой беспокойства.

— Мы не завершили ритуал, а метка горит. Есть что-то, чтобы сбавить жар?

Голос медсестры, спокойный и усталый, прозвучал в ответ:

— Рэй Оскарович, вы понимаете, что лучше всего будет просто сделать то, что должно, и разом решатся все проблемы?

Я замерла, притворяясь ещё без сознания, ловя каждое слово.

— Нет, — его ответ прозвучал резко и окончательно. — Нужна мазь. Да хоть что-то, просто притупить боль.

Последовала пауза. Я представила, как медсестра качает головой.

— Ну... могу обезболивающим намазать. Жар поутихнет, но он всё равно будет ощутимым. — Ещё одна пауза, и её голос стал мягче, с лёгким укором: — Идёте против природы, молодой человек. Это редко к добру приводит. Займитесь лучше сексом уже.

Я услышала шуршание, звук открывающейся баночки, а затем почувствовала лёгкое, прохладное прикосновение к своему пылающему загривку. Мазь пахла мятой и чем-то горьким, лекарственным. Острый, режущий жар действительно начал отступать, сменяясь глухой, тлеющей болью. Но медсестра была права — он никуда не делся. Он был как предупреждение. Как тихий, но настойчивый голос самой природы, которую он так отчаянно пытался обмануть.

И в его отказе «сделать то, что должно» была не только его упрямая воля. В этом был и странный, неуклюжий намёк на уважение. К моему выбору. К моей боли. К тому, что даже в этом древнем, животном ритуале он, против всех своих инстинктов, пытался оставить за мной право голоса. Это понимание было таким же горьким и сложным, как и сама мазь на моей коже.

Он сел рядом на стул, который с тихим скрипом поддался его весу. Я притворялась спящей, но сквозь прищуренные ресницы видела его — склонившегося над кушеткой, с лицом, на котором привычная маска надменности треснула, обнажив тревогу. Его взгляд скользил по моему бледному лицу, по влажным от пота волосам на лбу, задерживался на повязке на моей шее. Он не говорил ничего. Просто сидел, его огромная фигура казалась внезапно сломленной. Пальцы сжимались и разжимались на коленях, будто он не знал, куда деть свою силу, своё отчаяние. Он смотрел на меня так, словно впервые видел хрупкое существо, кому боль причинил и которую теперь не мог исцелить привычным для себя способом — грубой силой.

В тишине медпункта, нарушаемой лишь мерным тиканьем часов, его молчаливое дежурство было красноречивее любых слов. Это была не победа и не поражение. Это была новая, незнакомая территория в нашей войне, где противники вдруг обнаружили, что ранят друг друга гораздо глубже, чем предполагали.

Я открыла глаза. Взгляд сразу же нашёл его, сидящего рядом. В глазах стояла тягучая, слабая ярость.

— Ну что, — сказал он. — Довольна, не сломленная волчица?

Тревога на его лице сменилась привычной напряжённой сдержанностью, но в глубине глаз что-то беспокойное ещё шевелилось.

— Это вообще-тотымне метку поставил, — сказала я, с трудом приподнимаясь на локте. Каждое движение отзывалось тупой болью в шее, но мазь делала своё дело — адский жар утих. — Всё из-за тебя. Всё.

Он не стал отрицать. Не стал оправдываться. Просто смотрел, и его молчание было красноречивее любых слов.

— И что теперь? — спросила я, и в голосе прозвучала не злость, а усталая, беспомощная растерянность. — Будешь сидеть тут и смотреть, как я медленно сгораю из-за твоего «незавершённого ритуала»?

Он медленно выдохнул.

— Я не знаю, что делать, Лиля, — его признание прозвучало тихо и оголённо. — Никто никогда не... не останавливался на полпути.

— Поздравляю, мы первопроходцы, — я с горькой усмешкой откинулась на подушку. — Изобретатели новых, изощрённых видов пыток.

— Лиль, — его голос прозвучал тихо, но с такой интенсивностью, что все мои саркастичные замечания застряли в горле. Он смотрел на меня, и в его зелёных глазах не было ни капли насмешки или защиты. Была лишь голая, неприкрытая боль. — Мне сейчас не смешно.

Он сделал паузу, словно подбирая слова, давящиеся комом.

— Я чувствую свою боль. Но она — ничто по сравнению с тем, как я чувствуютвоюболь.

Эти слова повисли в воздухе, сметая всё — нашу вражду, гнев, упрямство. Он не просто видел мои страдания. Ончувствовалих. Через эту проклятую связь, через эту метку, что жгла нас обоих. Его собственная боль от незавершённости ритуала была лишь слабым эхом той агонии, что прожигала меня изнутри. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Вся моя защита, всё моё сопротивление рухнуло перед этим простым, ужасающим признанием. Он не просто причинил мне боль. Он был вынужден делить её со мной. И в этот момент он страдал, возможно, даже сильнее, потому что был причиной.

— Я... я не знала, — прошептала я, и эти два слова были самым честным, что я произнесла за всё время. Они сорвались с губ сами, без мысли, без защиты.

Я не знала, что он чувствует это так остро. Думала, эта связь — лишь инструмент давления, одностороннее оружие в его руках. А оказалось... оказалось, что это обоюдоострый меч. Что, причиняя мне боль, он обрекал на страдания и себя.

Я откинулась на подушку, закрыв глаза, пытаясь осмыслить это. Враги, связанные не только ненавистью, но и общим страданием. Это было хуже, чем любая война. На войне можно ненавидеть. А здесь... здесь всё было перепутано. Его боль отзывалась во мне, а моя — терзала его. Где тут место злости? Где тут место сопротивлению?

Я открыла глаза и снова посмотрела на него. Его лицо было по-прежнему напряжённым, но теперь я видела в нём не только волка-альфу, но и... человека. Запутавшегося. Страдающего. Такого же заложника этой ситуации, как и я.

— Что же нам теперь делать? — тихо спросила я, и на этот раз в моём голосе не было вызова. Был лишь вопрос, обращённый к нему, к себе, к самой судьбе.

— Ждать, — его голос прозвучал низко, без прежней ярости, но с неумолимой, хищной уверенностью. — Ждать, когда ты, наконец, поставишь свои мозги на место и перестанешь бороться с тем, что уже неизбежно.

Он наклонился чуть ближе, и его взгляд стал пристальным, почти гипнотизирующим.

— И завершить ритуал, колючка. Потому что другого выхода нет. Ты можешь неделю проваляться здесь, можешь месяц изводить себя и меня этой болью. Но в конце этого пути нас всё равно ждёт одно и то же. Ты знаешь это. Так же, как и я.

Его слова не звучали как угроза. Это была простая, безжалостная констатация факта, которую мы оба чувствовали на уровне инстинктов. Эта связь не исчезнет. Боль не утихнет сама по себе. Незавершённый ритуал будет разъедать нас изнутри, пока один из нас не сломается.

— Я не буду заставлять тебя, — добавил он тише, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на старую, ещё не забытую боль от моих слёз в душевой. — Я буду здесь. Рядом. Напоминая тебе о том, что единственное лекарство — это я.

— Чёрт, Рэй, — выдохнула я, закрывая глаза, — ты невыносим.

Но в этот раз в моих словах не было прежней ярости. Была усталая, почти обречённая констатация факта. Он был невыносим. Своей упрямой уверенностью. Своим хищным, безжалостным терпением. Своей готовностью ждать, зная, что время работает на него.

— Знаю, — он не стал спорить. В его голосе даже прозвучала тень чего-то, что можно было принять за усмешку. — Но ты ведь уже начинаешь привыкать.

Это было самое ужасное. Что я и вправду начинала. К его запаху. К его присутствию. К этой боли, которая стала привычным, тлеющим фоном. И к той странной, извращённой заботе, что сквозила в его упрямом отказе решить проблему самым простым для него способом — силой. Я отвернулась к стене, но его образ, его слова, его боль — всё это оставалось со мной. Он был невыносим. Но он был прав. И это делало его присутствие в моей жизни не просто невыносимым, а неотвратимым. Как сама луна на ночном небе.

И тут я почувствовала, как его губы коснулись моего загривка. Там, где пылала метка.

Это не был поцелуй страсти или собственности. Это было нечто другое. Нежное, почти что... просящее. Тёплое, влажное прикосновение его губ к воспалённой коже стало странным противоядием. Острый, режущий жар будто бы на мгновение отступил, сменившись глубокой, пульсирующей волной тепла, которая разлилась от самого места укуса по всему телу, смывая часть напряжения и боли.

Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах даже дышать. Этот жест был настолько неожиданным, настолько противоречащим всему, что было между нами, что все мои защитные стены дали трещину. Он не сказал ни слова. Просто прикоснулся губами к моей ране, к нашему общему проклятию и нашей общей связи, и в этом молчаливом жесте было больше понимания и сложности, чем во всех наших предыдущих схватках, вместе взятых. И я, к своему ужасу, почувствовала, как моё тело, предательское и благодарное, ответило на это прикосновение глухим, сдавленным вздохом облегчения.

— Так... легче? — его шёпот был похож на шорох бархата по коже, а губы продолжали касаться метки, но теперь это были лёгкие, почти невесомые прикосновения, смывавшие остроту боли волнами тёплого облегчения.

Я не ответила сразу, позволив этому странному умиротворению окутать меня. Воздух в медпункте стал густым и тяжёлым, будто заряженным невысказанными словами.

— Ты... — мой голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты нашёл новый способ меня мучить? Более изощрённый?

Он тихо рассмеялся, и его дыхание обожгло мою кожу.

— Если бы я хотел мучить, колючка, я бы просто ушёл и оставил тебя гореть заживо. — Его губы снова коснулись метки, и я невольно вздрогнула, но уже не от боли, а от чего-то другого. От того, как это прикосновение отзывалось эхом во всём теле. — Это... перемирие.

— Перемирие? — я с трудом повернула голову, чтобы встретиться с его взглядом. Его глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке комнаты. — На каких условиях?

— На условиях временного прекращения огня, — он не отводил взгляда. — Пока ты здесь. Пока боль не утихнет. Пока...

Он замолк, и в его взгляде читалось то же смятение, что бушевало во мне.

— Пока что, Рэй? — прошептала я, завороженная этой внезапной уязвимостью в нём.

— Пока я не пойму, что делать дальше, — тихо признался он. — Со своей волчицей, которая не сдаётся. И с этой... связью, которая причиняет тебе боль.

Его слова повисли между нами, томные и тягучие, как мёд. Враги, заключившие хрупкое перемирие на нейтральной территории, связанные болью, которую не могли исцелить, и влечением, которое не могли отрицать. И в центре этого — его губы на моей коже, ставшие не оружием, а единственным возможным между нами языком.

Я продолжала лежать к нему спиной, застыв в неподвижности. Его рука, большая и тёплая, лежала на моём плече, а большой палец медленно, почти гипнотически, водил по неповреждённой коже. Каждое движение было удивительно нежным, полным какого-то немого извинения и странного утешения.

А его губы... его губы продолжали касаться метки. Уже не спрашивая, не ища разрешения. Это стало данностью. Ритуалом в рамках нашего хрупкого перемирия. Каждое прикосновение его губ было как прохладный компресс на раскалённую рану. Оно не снимало боль полностью — та тлела глубоко внутри, — но снимало её остроту, превращая в глухую, терпимую пульсацию.

Я закрыла глаза, погружаясь в эти ощущения. В тяжёлую тишину комнаты, в мерный звук нашего дыхания, в тепло его руки и прохладу его губ на моей шее. Не было нужды в словах. Всё было сказано этим молчаливым уходом, этой странной заботой мучителя о своей жертве. Мы были в ловушке — он от своей природы и незавершённого ритуала, я — от своей гордости и этой проклятой связи.

Я резко дёрнулась, отстраняясь от его прикосновений, и села на кушетке. Воздух, секунду назад такой томный и густой, снова стал резким и холодным.

— Всё, — выдохнула я, не глядя на него, срываясь с места. Голова слегка кружилась, но воля, та самая, что он так презирал и, возможно, уважал, вернулась ко мне, кристально чистая. — Пошли.

Он не двигался с места, его взгляд стал пристальным и оценивающим.

— Куда? — его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение.

Я повернулась и наконец встретилась с ним взглядом. В моих глазах не было ни страха, ни капитуляции. Было холодное, выстраданное решение.

— К тебе, — коротко бросила я. — Раз уж эта метка не даёт нам покоя ни тебе, ни мне... пора заканчивать этот цирк. Но запомни, Багровый, — я сделала шаг к двери, — этомойвыбор. Не твой. Не зова. Не этой проклятой связи. Мой. И условия на этот раз буду диктовать я.