Тень и пламя

Глава 37. Самочка

Я надела свою самую строгую и неброскую форму, собранно подождала у дверей Дану и мы пошли на первый урок — экономику.

Когда я вошла в аудиторию, первое, что я увидела, — это Рэй. Он сидел на своем привычном месте, но пространство вокруг него было странно пустым. Обычно его окружала свора прихлебателей, а сейчас они стояли поодаль, словно не решаясь приблизиться.

Когда я прошла к своему месту, они... расступились. Не поклонились, как вчера, а просто молча отошли в стороны, давая мне дорогу. Их взгляды были осторожными, полными нового, незнакомого уважения, смешанного со страхом. Я встретила взгляд Рэя. В его глазах не было вчерашней чистой ненависти. Было что-то более сложное — ярость, да, но и холодное, оценивающее понимание. Он видел то же, что и я.

Уголок моих губ дрогнул в едва заметной ухмылке.

Хех. Похоже, предпочитают не стоять на пути.

Они видели, как я бросила вызов не только ему, но и самому ректору и вышла из кабинета живой и несломленной. И теперь они не знали, чего от меня ждать, ну и боялись оказаться между молотом и наковальней.

Я села на свое место, положила учебник на парту и приготовилась слушать лекцию. Война продолжалась, но правила изменились. И, судя по всему, я только что заработала себе новое, пусть и зыбкое, преимущество — страх.

Рэй смотрел на меня через всю аудиторию. Его взгляд был не просто злым. Он был острым, как отточенный клинок, и таким же холодным. В его глазах горела не просто ярость, а обжигающая, сосредоточенная решимость. Он смотрел так, будто был готов тут же, прямо здесь, приковать меня к стене и самолично исполнить обещание ректора.

Его губы едва заметно дрогнули, и он процедил сквозь зубы, так тихо, что, казалось, слова были предназначены только для меня, но они долетели сквозь гул голосов с леденящей ясностью:

— Кольцо.

Это было не требование. Это было напоминание о долге. Обещание. И угроза, гораздо более серьезная, чем все его предыдущие вспышки. Он напоминал мне, что игра теперь ведется по новым, куда более опасным правилам, и что он не намерен отступать. Я медленно повернулась к нему и, глядя прямо в его пылающие глаза, четко и демонстративно подняла руку, показав ему средний палец.

Эффект был мгновенным. Вена на его виске вздулась и задергалась, а в глазах вспыхнул такой огонь, что, казалось, воздух вокруг него затрепетал от жара. Он выглядел так, будто готов был вскочить и перевернуть всю аудиторию.

Я выдержала его взгляд еще секунду, а затем, с легким пренебрежительным фырканьем, отвернулась к доске.

1:0, Рэй,— пронеслось у меня в голове с чувством горького удовлетворения.

Пусть кипит. Пусть пытается придумать ответный ход в этих новых, стесненных условиях. Я только что дала ему понять, что его тактика запугивания не работает. И счет был в мою пользу. Тишину в аудитории, натянутую, как струна, прорезал спокойный, бархатный голос преподавателя экономики, вампира Леонида Евгеньевича. Он стоял у доски, его бледные пальцы держали мел, а взгляд был устремлен на Рэя.

— Рэй Оскарович, — произнес он, и в его голосе не было ни капли иронии, лишь холодная, академичная вежливость. — Поскольку вы, кажется, полностью погружены в изучение... невербальной коммуникации, может, вы ответите на мой вопрос по теме сегодняшней лекции?

Все взгляды, включая мой, резко переметнулись на Рэя. Он сидел, все еще напряженный, с вздувшейся веной на виске, но его лицо стало каменной маской. Глаза, только что пылавшие яростью, потухли, сменившись привычной для него на занятиях холодной собранностью.

Он медленно перевел взгляд на преподавателя.

— Конечно, Леонид Евгеньевич. Какой вопрос?

В его голосе не дрогнуло ни единой нотки. Он снова был наследником Багровых, блестящим учеником, а не взбешенным волком. Но я-то видела, как сжались его кулаки под партой. Он просто переключил гнев вглубь себя, сделав его холодным и управляемым. Игра продолжалась, но теперь на два фронта.

— Рэй Оскарович, — продолжил Леонид Евгеньевич, его бесстрастный взгляд скользнул по конспекту. — Объясните, пожалуйста, как изменение ключевой ставки Центрального Банка повлияет на стоимость заемного капитала для компании с высокой долговой нагрузкой в краткосрочной и долгосрочной перспективе, с учетом инфляционных ожиданий.

Вопрос был сложным, требующим не просто знания формулы, а глубокого понимания взаимосвязей. Воздух в аудитории застыл.

Рэй не моргнул и глазом. Его ответ полился ровно, без единой запинки, как будто он читал его с внутреннего телесуфлера:

— Рост ключевой ставки приведет к удорожанию заемного капитала в краткосрочной перспективе, так как кредиторы пересмотрят свои условия вслед за ЦБ. Для компании с высокой долговой нагрузкой это увеличит расходы на обслуживание долга и сократит операционную прибыль. В долгосрочной перспективе, если повышение ставки будет успешной мерой по сдерживанию инфляции, это приведет к снижению инфляционных ожиданий. В результате, премия за риск, закладываемая в стоимость капитала, может снизиться, что частично компенсирует первоначальный рост. Однако, для такой компании критически важным становится рефинансирование долга на более длительный срок в период низких ставок, чтобы минимизировать риски.

Леонид Евгеньевич, не меняясь в лице, медленно кивнул.

— Превосходно. Садитесь, Рэй.

Рэй опустился на стул, его поза вновь стала расслабленной и уверенной. Он даже не посмотрел в мою сторону, но его молчаливое торжество витало в воздухе.

Я фыркнула себе под нос, глядя в учебник.

Пф, позер и зануда.

Блестящий, черт возьми, невыносимый зануда. Но, что самое раздражающее, он был чертовски хорош в своем деле. И это делало нашу войну еще более ожесточенной.

— А теперь задание, — раздался спокойный голос Леонида Евгеньевича, нарушая тишину после его похвалы. — В парах. Вам предстоит подготовить развернутый доклад на тему сегодняшней лекции, с практическими примерами.

Он сделал паузу, его взгляд скользнул по журналу, а затем остановился на нас.

— Рэй, вы будете работать с Лилей. — Вампир чуть заметно подмигнул, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнула искорка едва уловимой, старой как мир, насмешки. — Не буду препятствовать вашим... особым отношениям. Надеюсь, это пойдет на пользу качеству работы.

Рэй повернулся ко мне, и на его лице расцвела та самая, широкая, самоудовлетворенная ухмылка, от которой у меня вскипала кровь. Он получил именно то, чего хотел — официальный предлог быть рядом, контролировать, доминировать, а я сидела, чувствуя, как по спине разливается ледяная волна, а внутри закипает чистейшая, беспомощная злость. Этот старый вампир-провокатор! Он прекрасно знал, что творил. Он бросал нас в одну клетку, зная, что мы будем разрывать друг друга на части, и называл это «учебным процессом».

Я сжала кулаки под партой, глядя на торжествующее лицо Рэя. Хорошо. Раз уж так. Если он хочет войны под видом сотрудничества, он ее получит. Но этот доклад станет полем боя, где я докажу ему, что я не просто «напарница». Я — равный противник.

Телефон в кармане беззвучно вибрировал. Я, не отрывая взгляда от доски, достала его. На экране горело сообщение от него:

Сегодня в библиотеке в 18:00. Попробуй только не прийти — притащу силой!

Текст был настолько предсказуемым, настолько в его духе — грубый приказ, приправленный угрозой, — что ярость внутри меня внезапно сменилась ледяным спокойствием. Он все еще не понимал. Все еще пытался давить.

Мои пальцы быстро пробежали по экрану:

Угрозы оставь своим подчиненным. Если хочешь моего присутствия, вежливо попроси. Или готовься делать доклад в одиночку. Выбор за тобой.

Я отправила сообщение и убрала телефон. Пусть теперь ломает голову. Я только что четко обозначила новые правила. Его старые методы больше не работали. Ему придется либо научиться договариваться, либо признать поражение. А я была почти уверена, что его гордость не позволит ему выбрать второе. Оставалось ждать его ответного хода.

Телефон завибрировал с такой силой, что его чуть не выбросило из кармана. Новое сообщение пылало на экране, каждое слово — это был выстрел:

Ты отныне моя. И нравится тебе это или нет, но я в праве приказать. Я вправе потребовать, притащить или еще чего. 18:00. Библиотека.

Это был настоящий он. Не тот, кто пытается неуклюже подстроиться, а Альфа, заявляющий о своих правах с дикой, неоспоримой уверенностью. От этих слов по спине пробежали мурашки — смесь возмущения, страха и предательского трепета.

Я быстро продиктовала ответ, вкладывая в голос всю свою ледяную ярость:

«Ты вправе пытаться. А я вправе сломать тебе челюсть в процессе. Выбирай — доклад или война. Но учти, насильно ты от меня ни слова не получишь.»

Я отправила сообщение и выключила звук. Пусть теперь решает, что для него важнее — его диктаторские замашки или реальный результат.

Он вскочил из-за парты так резко, что стул с грохотом отъехал назад. Все взгляды в аудитории тут же прилипли к нам. Он прошел несколько шагов и с силой уперся руками в мою парту, наклонившись так близко, что я почувствовала исходящий от него жар.

— Еще раз подставишь меня перед ректором, — его голос был низким, свистящим шепотом, полным такой животной угрозы, что по коже побежали мурашки, — и ты узнаешь, что значит быть самкой Альфы, а не женщиной.

В этих словах не было ничего человеческого. Только голый, первобытный инстинкт обладателя, готового силой подчинить себе непокорную пару. Это была не просто угроза наказания. Это было обещание стереть мою личность, низвести до уровня существа, управляемого только зовом крови и его волей.

Я не отступила. Не отвела взгляд. Внутри все сжалось в ледяной ком, но я держалась.

— Попробуй, — выдохнула я ему в лицо. — Сделай из меня просто самку. И посмотрим, надолго ли тебе хватит такой победы.

Мы замерли в немом противостоянии, и вся аудитория затаила дыхание. Он искал в моих глазах страх, но находил только вызов.

Резкий, сухой кашель преподавателя прорезал напряженную тишину, словно лезвие.

— Я вам тут не мешаю? — произнес Леонид Евгеньевич, и в его бархатном голосе впервые прозвучала тонкая, как лезвие бритвы, сталь. Его взгляд скользнул по Рэю, все еще нависавшему надо мной, а затем остановился на мне. — Лиля, я, пожалуй, спешу напомнить, что вам, как и вашему... напарнику, для успешного завершения курса необходимы хорошие оценки. И этот доклад — их существенная часть.

Его слова были формально обращены ко мне, но предназначались они явно для нас обоих. Это было напоминание о субординации, о правилах и, что самое главное, о последствиях. Он давал нам понять, что на его территории мы в первую очередь студенты. Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение немного спадает, сменяясь холодной, прагматичной яростью. Преподаватель был прав. Мне нужны были эти оценки. Моя гордость не должна была стоить мне академических перспектив.

Я перевела взгляд на Рэя. Мой взгляд был полон чистого, немого зла. Он все испортил. Своим варварским поведением он выставил нас обоих на посмешище и поставил под угрозу не только наш «мир», но и учебу.

Он встретил мой взгляд, и его собственная ярость, казалось, немного остыла, уступив место мрачному пониманию. Мы оба были загнаны в угол — необходимостью сотрудничать, чтобы выжить в рамках системы и теперь нам предстояло найти способ сделать это, не перерезав друг другу глотки в процессе.

Я медленно подняла голову и, все еще чувствуя жар его дыхания на своем лице, растянула губы в напряженную, неестественную улыбку. В глазах у меня при этом бушевала буря.

— Я не твоя самка, — прошипела я так тихо, что услышать могли только мы двое. Каждое слово было выточенным из льда. — Забери свои слова обратно.

Это был не просьба. Это был ультиматум. Я давала ему шанс отступить, стереть эту унизительную черту, которую он только что провел. От его ответа зависело все — превратится ли наша совместная работа в адское противостояние или мы найдем какой-то хрупкий, временный мир.

Его взгляд не смягчился и не отступил. Напротив, в его глазах бушевала та же буря, что и в моих — смесь ярости, дикого азарта и мрачного удовольствия от нашего противостояния. Он наклонился еще ближе, и его губы искривились в жестокой усмешке.

— Самочка, — с наслаждением и злорадством процедил он и медленно, демонстративно провел языком по губам.

Это было уже не просто оскорбление. Это был акт унижения, примитивный и наглый вызов.

Терпение лопнуло. Я не думала, не рассчитывала. Рука сама схватила лежащий на парте толстый учебник по экономике, и со всей силы я ударила его по голове. Глухой звук удара разнесся по аудитории.

— Кобель! — выдохнула я, вся дрожа от ярости, чувствуя, как учебник отскакивает от его черепа.

Удар учебника оглушил его на секунду. Он отшатнулся, потирая висок, и когда его взгляд снова сфокусировался на мне, в нем не было ни шока, ни тем более одобрения. Там бушевал огонь. Первобытная, слепая ярость хищника, которого не просто ударили, но и публично унизили. Его женщина (его, по его дикому, волчьему праву) не просто сопротивлялась. Она нанесла удар. И теперь в его крови запел древний инстинкт — не просто наказать, а догнать. Загнать. Показать, кто здесь главный.

В его глазах вспыхнул дикий, опасный азарт охоты. Вся аудитория, преподаватель, правила — все это перестало существовать. Была только я — его добыча, осмелившаяся огрызнуться, и он — хищник, который сейчас восстановит свой порядок. Он даже не потер больше ушибленное место. Он просто издал низкий, рычащий звук, и все его тело напряглось, готовое к броску. Слов не было. Они были не нужны. Его ярость и его намерения витали в воздухе, густые и неоспоримые.

Он схватил меня за руку выше локтя, его пальцы впились в плоть с такой силой, что боль пронзила всю руку. Я попыталась вырваться, упереться, но он был сильнее, неумолимее. Он просто потащил меня, как трофей, к выходу из аудитории.

Народ расступился перед ним молчаливым, испуганным коридором. Даже Леонид Евгеньевич, обычно невозмутимый, застыл с открытым ртом, не в силах найти слов. Он не останавливался. Он тащил меня по коридорам, пока мы не оказались в глухом, заброшенном крыле, где не было ни души. Там он с силой развернул меня и придал к холодной каменной стене, всем своим телом прижимая меня к ней, лишая возможности двинуться.

Его дыхание было горячим и прерывистым у моего уха.

— Повтори, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Кто я?

Вопрос был не про имя. Он требовал признания его статуса, его власти надо мной. Он всем своим существом давил на меня, пытаясь сломить не только тело, но и волю.

Я вскинула подбородок, упираясь затылком в холодную стену. Страх был, да, но он тонул в море ярости и гордости.

— Неандерталец, — выдохнула я ему в лицо. — Кобель. Идиот. Напыщенный индюк... — я сделала короткую паузу, глядя в его горящие глаза. — Дальше продолжать?

Каждое слово было плевком в его самолюбие, вызовом, брошенным прямо в пасть зверю. Я знала, что это опасно, что он мог в любой момент сорваться, но сдаться сейчас — значило проиграть все. Навсегда. Я видела, как дернулась мышца на его скуле, как сузились зрачки, но вместо того чтобы зарычать или ударить, он прижался еще сильнее и его губы исказились в жестокой усмешке.

— Продолжай, колючка, — прошипел он. — Выкладывай все, что у тебя накопилось. Потому что когда ты закончишь... — он провел пальцем по моей щеке, и его прикосновение было обжигающим, — ...начну я. И мы посмотрим, чьи слова окажутся весомее.

— Ненавижу тебя! — вырвалось у меня хриплым, сорванным шепотом, когда он наконец отпустил мои губы.

Это были не просто слова. Это была квинтэссенция всей боли, унижения и ярости, что копились эти дни. Все его приказы, его собственнический взгляд, его попытки сломать меня и подчинить своей воле — все вылилось в этом хриплом, отчаянном признании.

Я сказала это, глядя прямо в его глаза, в этот багровый огонь, что пытался меня поглотить. Ненависть была моим последним щитом. Моим единственным оружием против его всепоглощающей силы. И я вложила в это слово всю свою душу.

— Ооо, — он отступил на шаг, и его ухмылка стала широкой, хищной и по-настоящему пугающей. — Поверь, это еще цветочки.

Он произнес это с такой ледяной уверенностью, что по моей спине пробежали мурашки. Это был не просто прогноз. Это было обещание.

Развернувшись, он бросил через плечо, и его слова прозвучали как приговор, эхом разнесшийся по пустому коридору:

— Скоро у нас свадьба. Готовься.

И он ушел, оставив меня одну прислонившейся к холодной стене, с губами, еще горевшими от его прикосновения, и с этими словами, висящими в воздухе, как отравленные кинжалы.

«Готовься». К чему? К большему насилию? К окончательному порабощению? К тому, чтобы навсегда стать его вещью, его «самкой»?

Я медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Ненависть все еще горела во мне, но теперь к ней примешивался леденящий душу страх. Потому что он был прав. Свадьба приближалась неумолимо. И если сегодняшний день был лишь «цветочками», то я боялась даже представить, какими будут «ягодки» Я сидела на холодном полу, обхватив колени, и его слова эхом отдавались в тишине. «Скоро у нас свадьба. Готовься».

Но вместо страха, который он, вероятно, надеялся увидеть, во мне закипала новая, холодная решимость. Я подняла голову, упираясь затылком в стену.

«Все. Я сбегу. Точка».

Мысль оформилась кристально четко. Это была не импульсивная угроза, как раньше. Это был план. План «Б», который теперь становился планом «А».

«Свадьба назначена... через три недели», — прокрутила я в голове, вспоминая навязанное отцами расписание. — «До нее».

Три недели. Мало времени, но его хватит. Нужно только все продумать. Тщательно. Исчезнуть так, чтобы меня не нашли ни Багровые, ни Теневые. Нужны деньги, документы, маршрут. Новая жизнь под чужим именем, где не будет ни Альф, ни кланов, ни этого вечного давления.

Я медленно поднялась на ноги, отряхивая ладони. Дрожь в коленях утихла, сменившись стальной твердостью. Пусть он думает, что сломал меня. Пусть готовится к своей победе, а я буду готовиться к своему побегу. Самому важному сражению в этой войне. Сражению за собственную свободу. И на этот раз я не проиграю.

Я встала с пола, не глядя по сторонам, и пошла обратно по коридорам.

Народ снова расступался, но теперь их взгляды были другими. Не испуганными, а... жалеющими. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с испугом, будто видел призрак. Они все видели. Видели, как наследник Багровых тащил меня, как вещь. Видели мое унижение. И теперь видели его последствия — мою разбитую, безжизненную походку.

Я дошла до своей комнаты, захлопнула дверь и повернула ключ. Механический щелчок прозвучал громче любого крика.

И тогда, в полной тишине и одиночестве, стена, что держала меня все это время, рухнула. Я не просто заплакала. Я рухнула на кровать, и из груди вырвалось что-то первобытное, душераздирающее. Я ревела. Так, как никогда еще не ревела — с надрывом, с истерикой, с чувством полной потери контроля над собственной жизнью. Слезы, которые я сдерживала перед ним, перед всеми, хлынули потоком, горячими и солеными, заливая подушку.

Я ревела о своей украденной свободе. О своем растоптанном достоинстве. О том будущем, которое меня ждало, если я не сбегу. И о том страхе, который грыз изнутри — а вдруг не получится? А вдруг он найдет? Эти рыдания были криком загнанного в угол зверя, который уже не видел выхода, кроме как вырвать себе клыками и когтями свободу или умереть в попытке. Дверь тихо отворилась — у Даны, как у подруги, был свой ключ. Она не сказала ни слова. Не спросила «что случилось?». Она просто вошла, увидела меня, сжатую в комок на кровати, сотрясаемую беззвучными, давящими рыданиями, и молча опустилась рядом со мной.

Ее рука легла на мою спину, и она начала гладить — медленно, ритмично, без лишних слов. Она не пыталась меня утешить пустыми фразами. Она просто была рядом. Ее молчаливое присутствие, ее тепло были единственным якорем в этом море отчаяния.ьЯ не отталкивала ее. Наоборот, я прижалась к ее колену, и мои рыдания стали еще громче, еще бесконтрольнее, потому что теперь мне не нужно было держать все в себе. Потому что рядом был кто-то, кто видел меня не «невестой Багрового» или «Белой Волчицей», а просто Лилей. Сломанной, напуганной и абсолютно одинокой девушкой.

Мы сидели так, казалось, вечность — она на полу, я на кровати, в комнате, залитой слезами и тихим утешением ее ладони. И в этом молчаливом сочувствии была сила, которой не было в ярости Рэя. Сила, которая напоминала, что я не одна. И что, возможно, у меня еще есть шанс.

Дана говорила тихо, ее рука не останавливала своих успокаивающих движений по моей спине.

— Лиль, вы оба перешли черту, — сказала она, и в ее голосе не было осуждения, лишь тяжелая констатация факта. — Я не оправдываю его. То, как он поступил... это отвратительно. Но, черт... — она вздохнула, — ...ты задела его. Очень сильно.

Она сделала паузу, давая мне понять, что это не упрек, а попытка до меня достучаться.

— Ты видела его лицо, когда ты назвала его «кобелем»? Ты не просто отказалась подчиниться. Ты публично унизила Альфу в самой его сути. Для него это... это хуже, чем физический удар. Ты поставила под сомнение саму основу его существования.

Она снова замолчала, и в тишине были слышны лишь мои прерывистые всхлипы.

— Я не к тому, что ты была не права. Ты имела полное право на свою ярость. Но ты должна понимать... теперь ты разбудила в нем не просто гнев. Ты разбудила того зверя, который будет готов на все, чтобы доказать свою правоту. И это... это будет ужасно. Для вас обоих.

Я подняла к ней заплаканное лицо, и голос мой сорвался на шепоте, полном отчаяния и решимости.

— Дан, я знаю... — я сглотнула ком в горле. — Самое ужасное... я знаю. Я понимаю, что теперь он не отступит. Но я... — я сжала ее руку, ища опоры, — ...теперь я еще больше не хочу этой свадьбы.

Эти слова были выстраданы каждой слезой, каждым унижением, каждым проявлением его дикой, неконтролируемой сути.

— Раньше это было просто... долгом. Неизбежным злом. А теперь... — я закрыла глаза, снова чувствуя его грубые губы на своих, его хватку, его слова. — Теперь это будет тюрьма. Пытка. Каждый день. Я не смогу, Дан. Я не переживу этого.

Я посмотрела на нее, и в моих глазах, вероятно, читался настоящий, животный ужас.

— Я должна сбежать. До свадьбы. Это не каприз. Это вопрос выживания.

В ее глазах не было удивления. Лишь глубокая, бездонная грусть и понимание. Она видела то, во что превратились наши «отношения». И она знала, что я права.

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и посмотрела на нее с новой, горькой ясностью.

— Дан, — сказала я твердо. — Я тебя в это не буду вмешивать.

Она хотела что-то сказать, запротестовать, но я остановила ее взглядом.

— Нет. Слушай. Тебе потом Марк голову откусит за вмешательство. А Макар... — я покачала головой, — ...он будет разрываться между тобой и долгом перед кланом. Я не могу. Я больше никого не подставлю.

Я взяла ее руки в свои, сжимая их с силой.

— Я сама. Сама все спланирую. Сама уйду.

В моих словах не было бравады. Была холодная, одинокая решимость. Я понимала, что иду на это в одиночку. Что никто не сможет мне помочь, не рискуя собой. И я не была готова платить такую цену за свою свободу.

— Ты... ты просто будь моим другом. Как сейчас. — Мой голос дрогнул. — И... если что-то пойдет не так... просто помни, что я пыталась.

Это было прощание. Заранее продуманное. Потому что каким бы ни был план, шанс на провал всегда существовал. И если это случится, я хотела, чтобы хоть один человек знал правду. Я глубоко вздохнула, вытирая последние следы слез с лица. Грусть и отчаяние медленно отступали, сменяясь знакомым, холодным расчетом. Адреналин от предстоящей битвы вытеснял саморазрушение.

— А сейчас, — сказала я, поднимаясь с кровати и подходя к зеркалу, чтобы поправить растрепанные волосы, — сейчас библиотека. И доклад по экономике. С ним.

Я встретила свой взгляд в отражении. Он был красным от слез, но теперь в нем снова горел огонь. Не ярости, а решимости.

— Мне нужно собраться, — прошептала я скорее себе, чем Дане.

Это была не просто учеба. Это была следующая битва. Но на этот раз поле боя было мне знакомо — формулы, графики, аргументы. Здесь его грубая сила и дикие инстинкты значили куда меньше. Здесь у меня был шанс.

Я повернулась к Дане, на моем лице появилась слабая, но твердая улыбка.

— Не волнуйся. На этот раз я буду играть по своим правилам. И по правилам Академии. Он не сможет придраться к цифрам и фактам.

Я взяла сумку с учебниками. Дрожь в руках утихла. Страх никуда не делся, но теперь он был под контролем. Превращен в топливо.