Тень и пламя

Глава 31. Когда отступает полнолуние

Луна взошла.

Ее серебряный свет хлынул в панорамные окна, заливая комнату призрачным сиянием. И со светом пришел зов. Не волна, а ударная, всесокрушающая лавина, в тысячу раз сильнее, чем прежде.

Мое тело вспыхнуло изнутри. Каждая клетка, каждый нерв закричали в один голос, требуя его. Жар разлился по жилам, превращая кровь в расплавленный металл. Я почувствовала, как набух и заныл клитор, посылая судорожные импульсы в низ живота. Между ног стало горячо и влажно, и я с ужасом и восторгом ощутила, как тонкая ткань трусиков промокла насквозь. Рэй замер надо мной. Его глаза... Боги, его глаза. Зеленые зрачки исчезли, вытесненные сплошным, горящим, волчьим золотом. Они светились в полумраке, дикие и бездонные. Низкий, непрерывный рык вырвался из его груди, больше похожий на стон вселенной, чем на звук живого существа.

Его член, каменный и обжигающе горячий, с такой силой уперся в мою промежность, что я вскрикнула — не от боли, а от шока, от невозможности этого желания.

И началась она. Наша первая лунная ночь.

Не было нежности. Не было обещаний. Была только стихия. Его губы впились в мои с животной жадностью, его руки, грубые и быстрые, сорвали с меня одежду. Он вошел в меня одним резким, безжалостным толчком, заполняя до самого предела, и мир взорвался в вихре боли, наслаждения и абсолютного, первобытного единения. Я впилась ногтями в его спину, отвечая ему с той же яростью, мои ноги сомкнулись на его пояснице, прижимая его глубже, еще глубже. Его рыки сливались с моими стонами, его зубы впились в мое плечо, оставляя новые отметины рядом с меткой. Это не был секс. Это было жертвоприношение. Слияние. Возвращение домой в объятиях зверя, который был моей судьбой, моим наказанием и моим единственным спасением.

Первый раунд закончился так же яростно, как и начался. С оглушительным, победным рыком он вырвался из меня, и горячие струи его спермы брызнули на темное шелковое покрывало. Он взвыл — долго, пронзительно, отдаваясь луне и сбрасывая часть невыносимого напряжения.

А я... я лежала, вся дрожа, с бешено колотящимся сердцем, и с ужасом осознавала, что сама набрасывалась на него, подставляя себя, требуя больше, глубже, жадно отвечая на каждое его движение. «Боги, что я творю...»

Стыд, жгучий и острый, пронзил меня. Не за страсть, а за потерю контроля. За ту дикую, необузданную часть себя, что вырвалась на свободу и полностью подчинила меня зову. Еще до того, как он смог перевести дух и потянуться ко мне снова, я откатилась от него. Зов все еще пылал в крови, требуя продолжения, но инстинкт самосохранения — или то, что от него осталось, — кричал громче.

С рычащим воплем, в котором смешались ярость и отчаяние, я обратилась. Кости хрустнули, кожа сменилась белым мехом. И прежде чем он успел среагировать, я, Белая Волчица, рванула с кровати, проскочила на балкон и прыгнула вниз, в темноту сада. Прохладный ночной воздух ударил в морду, но не мог погасить внутренний пожар. Я мчалась сквозь сосны, к берегу залива, оставляя позади светящееся логово и своего взбешенного, жаждущего партнера. Это была не побег. Это была передышка. Для нас обоих. Пока луна не призовет нас снова. Уже через пару секунд, едва мои лапы коснулись влажной хвойной подстилки, я услышала за спиной ответный грохот. Не тихий крадущийся шаг, а сокрушительный галоп. Земля дрожала под тяжелыми ударами его лап.

Он несся за мной. Не как преследователь за добычей, а как вторая половина шторма, как эхо моего собственного безумия. Его рык, низкий и яростный, прорезал ночь, отвечая на мой безмолвный вызов.

Я прижала уши и рванула быстрее, петляя между стволами столетних сосен, чувствуя, как ветер свистит в ушах, но я не могла от него уйти. Наша связь, раскаленная докрасна полнолунием, тянулась между нами, как стальной канат. Он чувствовал каждое мое движение, каждый поворот, и я чувствовала его — его ярость, его желание, его абсолютную, неумолимую решимость.

Он не просто догонял меня. Он загонял. Эта погоня была частью ритуала, частью нашего танца под луной. Бегство и преследование. Сопротивление и взятие. Когда берег залива, черный и серебряный под луной, открылся передо мной, я поняла, что дальше бежать некуда. Я замедлила бег, тяжело дыша, пар клубился из пасти. Я обернулась. Из чащи, как воплощение самой ночи, вышел он. Огромный, могучий багровый волк. Его золотые глаза пылали, шерсть стояла дыбом от ярости и нетерпения. Он остановился в десяти шагах от меня, его грудь тяжело вздымалась.

Мы стояли друг напротив друга, два зверя, две стихии, связанные древней силой. Воздух трещал от напряжения. Зов висел между нами, густой и сладкий, требуя завершения, и тогда он, не сводя с меня горящего взгляда, медленно, демонстративно, сделал шаг вперед. Приглашение. Вызов.

И я, проигравшая эту маленькую битву, но еще не войну, ответила тихим, горловым рыком и сделала шаг навстречу. Как одурманенная, ведомая слепым, всепоглощающим зовом, я сделала это. Мои волчьи лапы подкосились, и я грузно опустилась грудью на прохладную, пахучую хвойную подстилку. Задняя часть тела, бедра, инстинктивно приподнялись, подставляясь ему.

«Как шлюха...» — пронеслось в голове осуждающей, жгучей мыслью, но ее тут же смыла новая волна животного желания. Я зажмурилась, и в следующее мгновение кожа зачесалась, кости с хрустом вернулись в привычную форму. Я снова была человеком. Голая, дрожащая, лежащая грудью на земле, с бедрами, поднятыми в немой, унизительной и невыносимо желанной мольбе.

«Боги, я надеюсь он не вспомнит этот момент...»

Но мысль не успела завершиться. Он не стал терять ни секунды. Прозвучал низкий, торжествующий рык, звуки обращения и в ту же секунду его член, огромный, обжигающе твердый, вошел в меня. Не постепенно, а до самого основания, одним мощным, властным толчком, заполнив до предела, вытеснив воздух и остатки стыда. Из моих легких вырвался громкий, сдавленный вскрик, эхом разнесшийся по ночному лесу. Это был крик не только от неожиданности и боли, но и от всепоглощающего, шокирующего наслаждения. Мои пальцы впились в хвою и влажную землю, тело выгнулось в немой мольбе.

Он не двигался секунду, давая мне привыкнуть к этой сокрушительной полноте, и его низкий рык, прямо у моего уха, был полон дикого торжества и одобрения.

— Вот так, Луна моя... — его хриплый шепот был обжигающим. — Вот так я и хочу тебя. Всякую. И дикую волчицу... и покорную самку... всю.

И он начал двигаться,а мир сузился до этого места, до его тела внутри моего, до хвойного запаха земли и нашего смешанного, дикого воя под холодным светом полной луны. Я стонала, уже не в силах сдерживать звуки, рвущиеся из горла. Он притянул меня к себе еще сильнее, его грудь прижалась к моей спине и движения его бедер стали быстрее, резче, почти яростными. Его руки были повсюду — одна сжимала мою грудь, большой палец грубо тер затвердевший сосок, посылая острые, почти болезненные разряды удовольствия прямо в низ живота. Другая рука скользнула между моих ног, и его пальцы нашли мой клитор. Я задыхалась. Воздуха не хватало. Мир плыл, состоя из запаха хвои, его запаха, его дикого мускуса и всепоглощающего ощущения его тела, входящего и выходящего из меня.

И тогда наступила кульминация. Волна наслаждения, такая мощная, что у меня потемнело в глазах, поднялась из самой глубины, готовая смести всё на своем пути. Я закричала, впиваясь пальцами в его руку, обнимающую меня. И в этот самый миг... он остановился.

Не просто замедлился. Он с силой, с почти болезненным усилием, вырвал свой член из меня после моего оргазма. Я ахнула от неожиданности и пустоты. В глазах потемнело.

— Боги... — выдохнул он хрипло, его тело дрожало от невероятного напряжения.

И горячие, густые струи его спермы полились мне на спину, на ягодицы, на бедра. Он кончил на меня, а не в меня. Сдержал слово. Ценой невероятных усилий. Рэй тяжело дышал, прислонившись лбом к моей спине, его руки все еще сжимали меня, но теперь скорее для поддержки, чем для обладания.

Я лежала, вся дрожа, чувствуя, как его сперма медленно стекает по моей коже, смешиваясь с потом. Он сдержал слово. В самый трудный момент.

Рэй мягко, но настойчиво перевернул меня на спину. Его лицо было залито лунным светом, усталое, но с торжествующими искорками в глазах.

— Колючка, я не понял, — начал он, его палец провел по моей щеке, оставляя след прохлады. — А что это ты... совсем не вырывалась, а? — Он наклонился ближе, и его ухмылка стала шире. — А как же наш договор? Что мы обоюдно сделаем все, чтобы сейчас не зачать ребенка?

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, но в голове не было ни одной связной мысли. Только смущение, стыд и... да, черт возьми, признание.

— По-моему, — продолжал он, его голос стал тише, соблазнительнее, — ты очень даже подставляла мне свою попку, дабы зачать. Вся сила воли была только у меня. — Он покачал головой с преувеличенным укором. — Ты хулиганка оказывается, Лиля Теневая. Самая настоящая.

Я фыркнула, отводя взгляд, но румянец заливал меня с головы до ног. Он был прав. В тот одурманенный зовом момент я и правда забыла обо всем. О договоре, о последствиях, обо всем на свете. Мною двигал только чистый, животный инстинкт.

— Молчи уже, — пробормотала я, пытаясь оттолкнуть его, но он поймал мою руку и прижал ее к своей груди, где бешено стучало сердце.

— Нет уж, не помолчу, — он рассмеялся, и в его смехе не было злости, только облегчение и какое-то дикое веселье. — Теперь у меня есть на тебя компромат. Моя строптивая невеста на поверку оказалась... очень даже сговорчивой, когда дело доходит до зачатия ребенка.

— Рэй! — я попыталась вырваться, но он только крепче прижал меня к себе.

— Ничего, колючка, — прошептал он, уже серьезнея. — Твоя «сговорчивость»... она чертовски соблазнительна. Но в следующий раз... — он посмотрел мне прямо в глаза, — ...в следующий раз я не буду полагаться только на свою силу воли. В следующую луну, — повторил он, и каждый звук был будто высечен из камня, — если не почувствую твоего сопротивления... я закончу дело.

В этом не было вопроса. Не было просьбы. Это был ультиматум. Четкий, простой и пугающе откровенный. Он перекладывал ответственность на меня. Следующий шаг, следующее решение — все теперь было в моих руках. Вернее, в моем сопротивлении. Я смотрела на него, на этого дикого, непредсказуемого волка, который только что проявил невероятную выдержку и который теперь ставил мне условие. Он не хотел брать силой. Он хотел, чтобы я сама... позволила. Чтобы мое тело и моя воля сказали ему «да» так ясно, что не останется места для сомнений.

Мое сердце бешено колотилось, смешивая страх, возмущение и... темное, запретное возбуждение от такой игры.

— Это... чертовски нечестно, — выдохнула я, и мой голос дрогнул.

Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке была вся его суть — хищная, властная и бесконечно притягательная.

— Война редко бывает честной, колючка. А то, что между нами... это и есть самая настоящая война. — Он мягко коснулся моей щеки. — Так что готовься. В следующий раз я не буду сдерживаться. Если ты не остановишь меня.

Он поднялся на ноги, его силуэт на фоне луны был огромным и могущественным. Затем он протянул мне руку, чтобы помочь подняться.

— А теперь пошли. Нужно помыться. И... обсудить наш следующий шаг. До следующей луны еще месяц. Нам есть о чем поговорить.

Все еще чувствуя его семя на своей коже и тяжесть его ультиматума в душе, я приняла его руку. Битва была проиграна. Но война... война только начиналась. И следующим полем боя снова станет наша постель под полной луной.

Мы вышли из-под сени сосен на небольшую поляну, залитую лунным светом. И тут я увидела это. У самого края, под корнями старой ели, лежал прочный деревянный ящик. Рэй, не говоря ни слова, подошел к нему, откинул крышку. Внутри, аккуратно сложенные, лежали мягкие шерстяные пледы в темных, багровых тонах. И сверху — стопка чистой, простой одежды. Футболки его размера, штаны, толстовки, которые явно должны были оказаться на мне огромными.

Я застыла, глядя на эту подготовленную заранее «станцию помощи». Это было так... не похоже на него. На того дикого зверя, что только что трахал меня на земле с животной яростью.

Он, словно поймав мой немой вопрос, пожал плечами, доставая плед.

— Что? Я не животное совсем. Хотя... — он оглядел меня с ног до головы, с явным удовольствием наблюдая, как лунный свет ложится на следы его семени на моих бедрах, — ...после такого можно и усомниться. Но да, я знал, что после... э... активной фазы, будет холодно.

Он накинул на мои плечи один плед, грубый и теплый, а сам начал вытирать сперму с моей кожи другим, его движения были неожиданно бережными.

— Это логово, Лиля, — тихо сказал он, пока я молча продевала руки в рукава его толстовки, утопая в ней с головой. — Здесь все продумано. Все для жизни. И для выживания. Даже... для таких вот последствий луны.

Он закончил и отступил на шаг, глядя на меня — закутанную в его плед, в его одежду, пахнущую им и лесом.

— Ну что, готова идти обратно, моя хулиганка? Или хочешь еще погулять и подумать о своем поведении? — в его голосе снова зазвучала знакомая насмешка, но теперь в ней не было жара страсти, а лишь усталая, довольная нежность.

— Кстати, — его голос прозвучал задумчиво, пока он поправлял воротник толстовки на мне, — я запомнил твой покорный вид. С вздернутой попкой. — Он облизал губы, и его глаза снова, на мгновение, вспыхнули тем же волчьим золотом. — В подкорке выжег твой образ. Ммм, какая ты была сладкая...

Я застыла, чувствуя, как по всему телу, снова, будто по команде, разливается огненная волна смущения. Он продолжал, его голос стал низким и бархатным, полным откровенного, животного воспоминания:

— Из тебя так и сочилось... Все было открыто для меня. Вид такой... вкусный.

— Боооги... — прошептала я, закрывая лицо руками, но было поздно. Щеки пылали, уши горели. — Он помнит... Ты помнишь!

Он рассмеялся — тихим, глубоким, довольным смехом, который, казалось, вибрировал в самом воздухе.

— Каждую секунду, колючка. Каждую деталь. — Он мягко оттянул мои руки от лица, заставляя посмотреть на него. Его взгляд был горячим и знающим. — И буду помнить. Всегда. Особенно тот момент, когда моя строптивая волчица стала такой... податливой. Таким... совершенством.

Он наклонился и поцеловал меня — быстро, но со страстью, которая обещала, что это воспоминание будет питать его до следующей луны и, возможно, до конца его дней.

— Пойдем, — сказал он, снова становясь серьезным, но в уголках его глаз все еще играли чертики. — Нужно принять душ.

И, все еще пылая от его слов, я позволила ему вести себя дальше, вглубь его владений, понимая, что отныне мне придется жить не только с ним, но и с тем фактом, что каждое мое самое сокровенное и уязвимое проявление будет запечатлено в его памяти с фотографической точностью. И использовано против меня при первой же возможности.

— Теперь, — его голос стал низким и вкрадчивым, пока мы поднимались по лестнице обратно в его покои, — я хочу эту позу опробовать на кровати.

Он открыл дверь в спальню, и лунный свет, все еще заливавший комнату, лег на шелковое покрывало, замененное на чистое за то время, пока мы были в лесу.

— Покажешь мне свою попку еще раз, мм? — он обнял меня сзади, его руки скользнули с моих плеч на бедра, и его губы прикоснулись к моей шее. В его тоне не было требования — лишь горячее, нетерпеливое любопытство и обещание взаимного удовольствия.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает знакомый трепет.

— На кровати... — пробормотала я, позволяя ему развернуть меня к массивному ложу.

— О, да, — он усмехнулся, его пальцы нашли завязки на моих штанах. — Здесь я могу насладиться видом... не отвлекаясь на хвою под коленями.

Он медленно, давая мне время передумать, стянул с меня одежду, и его восхищенный взгляд скользнул по моей спине, задерживаясь на изгибе поясницы.

— Давай, колючка, — его голос прозвучал уже с легкой, властной ноткой. — Покажи мне. Как тогда. Только теперь... без причины. Просто потому что я прошу. И потому что тебе этого тоже хочется.

И, глядя на него, на его горящие глаза в лунном свете, я поняла, что он прав. Мне этого хотелось. Не по зову луны, а просто... потому что это был он. И я, медленно, покорно, как тогда в лесу, но теперь с полным осознанием и согласием, опустилась на шелк, подставляя ему себя и свою самую уязвимую позу.

— А попка у тебя очень аппетитная, — его голос прозвучал прямо у уха, густой и довольный. — Я тебе это уже говорил и повторю сто раз еще.

И прежде чем я успела среагировать, его ладонь с легким, звонким шлепком опустилась на мою обнаженную ягодицу. Шлепок был не больным, а скорее... утверждающим. Собственническим.

Я взвизгнула — больше от неожиданности и возмущения, чем от боли, и отпрыгнула от него на край кровати, натягивая одеяло до подбородка.

— Ты! Ты! Ты! — я ткнула в него дрожащим пальцем, не в силах подобрать слов, которые передали бы всю глубину моего смущения и ярости. — Ненавижу!

Он стоял посреди комнаты, абсолютно невозмутимый, с той самой, невыносимой ухмылкой, которая сводила с ума. Его глаза блестели от азарта.

— О, я знаю, — парировал он, подмигивая. — Но это не делает твою попку менее аппетитной. И не отменяет того факта, что она идеально ложится в мою ладонь.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отползла дальше.

— И знаешь что? — продолжил он, его голос стал тише, соблазнительнее. — Я буду повторять это снова и снова. Каждый раз, когда ты будешь злиться, хмуриться или пытаться меня укусить. Напоминать тебе, какая ты на самом деле... вкусная.

И, развернувшись, он с тем же самодовольным видом направился в ванную, оставив меня сидеть на кровати, пылающую от ярости, смущения и какого-то дурацкого, предательского щенячьего восторга от его наглости.

— Ты наглый! Извращенец! Ты... ты озабоченный! — выпалила я, сжимая в кулаках одеяло, словно это могло защитить меня от его слов и его взгляда.

Он остановился в дверном проеме ванной и медленно обернулся. На его лице не было ни тени раскаяния. Напротив, его ухмылка стала только шире, а в глазах вспыхнул знакомый, опасный огонек.

— Дааа, Лиля, — протянул он, и его голос прозвучал сладко и ядовито. — Я такой. — Он сделал шаг назад в комнату. — И знаешь, из твоих уст это звучит как лучший комплимент.

Я отпрянула, прижимаясь к изголовью.

— Что?

— А то, — он медленно пошел к кровати, его движения были плавными и хищными. — Потому что это значит, что я могу быть с тобой таким. Наглым. Извращенцем. Озабоченным. И это тебя заводит. Тебя это бесит, но ты вся горишь.

Он оказался перед кроватью и наклонился, упираясь руками по обе стороны от меня.

— Смотри, — прошептал он, и его взгляд скользнул вниз, по моему телу, будто видя его сквозь одеяло. — Сейчас возбужусь... и сам тебя раком поставлю. И мы оба знаем, что ты не станешь особо сопротивляться. Потому что в глубине души... тебе нравится мой озабоченный нрав.

Я открыла рот, чтобы выдать яростное возражение, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Черт возьми, он был чертовски прав. И от этого осознания по всему телу пробежали предательские мурашки, а между ног снова стало тепло и влажно.

Он увидел это в моих глазах, и его торжество стало полным.

— Вот видишь? — он мягко провел пальцем по моей щеке. — Так что продолжай. Злись дальше. Для меня это — приглашение к танцу.

— Иди уже мойся! — рыкнула я, уже не в силах выносить его победный вид и свое собственное смущение. И, чтобы скрыть пылающие щеки и предательскую дрожь в коленях, я с головой нырнула под одеяло, свернувшись в тугой, недовольный клубок.

Из-под одеяла я услышала его низкий, довольный смех. Он не стал спорить или тянуть меня обратно.

— Как скажешь, моя строптивица, — его голос прозвучал уже чуть дальше. — Но знай... я еще вернусь. И мы продолжим наш... разговор.

Послышались его шаги, удаляющиеся в сторону ванной, и вскоре до меня донесся шум льющейся воды. Я лежала под одеялом, в полной темноте, и слушала, как бьется мое сердце. Оно выстукивало смесь ярости, смущения и того самого, дурацкого возбуждения, что он умудрялся вызывать одной лишь своей наглостью.

«Извращенец, — мысленно повторила я, но на этот раз в этом слове не было прежней злости. Была усталость, растерянность и... привычка. Проклятая привычка к его дикому, непредсказуемому и абсолютно невыносимому присутствию в моей жизни.

Пока ждала своей очереди в душ, незаметно уснула. Усталость — физическая, эмоциональная, полная — взяла свое, накрыв с головой, как то самое одеяло. Последней смутной мыслью, пронесшейся в сознании перед тем, как погрузиться в темноту, было: «Мда... затраханная и довольная. Лиля, в кого ты с ним превратилась...»

Это не было осуждением. Скорее... констатацией. Горькой, ироничной и, черт возьми, правдивой. Та самая строптивая Белая Волчица, готовая сражаться за свою свободу до последнего вздоха, теперь лежала размякшая, уставшая и... да, довольная в постели своего заклятого врага, ставшего ее судьбой. Сон наступил мгновенно, глубокий и без сновидений, в котором не было ни бегства, ни борьбы, только тихая, тяжелая пустота полного истощения. И даже сквозь сон я, казалось, чувствовала исходящее из ванной комнаты тепло, слышала отдаленный шум воды и знала — он рядом. И пока он рядом, можно было позволить себе эту слабость. Можно было просто... быть. Затраханной и довольной. Его Лилей.

Он был невыносимым. Наглым, собственником, извращенным и до чертиков практичным, когда это было нужно. Но именно этот «невыносимый» давал мне четкие инструкции, когда мой мозг отказывался думать. Именно он видел меня во всех моих проявлениях — от яростной волчицы до покорной самки — и принимал всю. Без осуждения. С восторгом.