Тень и пламя

Глава 16. Слияние

Он подскочил как ошпаренный. В его глазах вспыхнула дикая смесь шока, недоверия и мгновенно вспыхнувшей, животной страсти. Прежде чем я успела что-либо предпринять, он резко наклонился, и в следующее мгновение мир перевернулся с ног на голову. Он перекинул меня через плечо, как мешок с добычей, и мощными шагами понёс прочь из медпункта.

— Рэй! Выпусти! — яростно выкрикнула я, бьясь кулаками по его спине, но он был непоколебим, как скала. Его хватка на моих ногах была железной.

Он не ответил. Он просто нёс меня, его шаги гулко отдавались в пустых коридорах, ведущих в крыло мальчиков. Студенты, попадавшиеся навстречу, шарахались в стороны, уступая дорогу разъярённому Альфе с его ношей. Он влетел в свою комнату, захлопнул дверь ногой и, наконец, опустил меня на пол. Я едва устояла на ногах, отскакивая от него, сердце бешено колотилось.

— И что? — я выпрямилась, сжимая кулаки, готовая к бою, хотя всё внутри трепетало от страха и чего-то ещё, тёмного и запретного. — Теперь что, Багровый? Опять силой? Ты ведь только что говорил о выборе!

Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась. В его глазах бушевала буря, но теперь в ней читалась не только ярость.

— Выбор? — он фыркнул, делая шаг вперёд. — Твой выбор — прийти сюда, чтобы дразнить волка в его же логове. Ты сама подписала себе приговор, Теневая. Или ты думала, я просто предложу тебе чай для начала?

Он в два шага преодолел расстояние между нами. Не было ни нежности, ни обещаний, только стремительная, хищная целеустремлённость. Прежде чем я успела среагировать, его руки схватили меня за плечи, и с лёгкостью, пугающей в своей мощи, он опрокинул меня на спину на его кровать.

Пружины прогнулись под моим весом. Я оказалась в ловушке между матрасом и его телом, нависшим надо мной, заслоняющим свет. Его запах, густой и дикий, ударил в голову, а метка на шее вспыхнула с новой силой, но на этот раз боль смешалась с чём-то другим — с липким, предательским предвкушением.

— Ну что, колючка, — его голос прозвучал прямо над моим лицом, низкий и хриплый. — Ты хотела условий? Они просты. Ты здесь. Я здесь. И между нами — незавершённый ритуал, который жжёт нас обоих. Пора поставить точку.

Он впился мне в губы. Это был не поцелуй, а захват. Утверждение. Голод. И в ответ на это прикосновение во мне что-то вспыхнуло. Не просто жар, а всепоглощающее пламя, что мгновенно перекинулось из губ вниз, в живот, сжав его тугой, ноющей пружиной желания. Всё моё тело отозвалось на него мгновенной, предательской готовностью. Я почувствовала, как мгновенно стала мокрой, как будто всё моё существо признало в нём своего самца.

Он резко отстранился, его дыхание было прерывистым, а глаза горели почти что животным торжеством.

— Лиля, — его голос был низким и хриплым, полным осознания своей власти. — Твои феромоны... Я чую. Вся твоя готовность. Вся твоя сладость. Ты не можешь это скрыть. Твоё тело кричит мне правду, даже если твой рот молчит.

Его рука, грубая и твёрдая, скользнула по моему бедру, и с резким шелестом ткани задрала мою юбку. Прохладный воздух комнаты коснулся обнажённой кожи, но тут же был вытеснен жаром, исходящим от его ладони, легшей на моё оголённое бедро. Каждое нервное окончание взорвалось сигналом тревоги и… липкого, стыдного признания.

— Видишь? — его шёпот прозвучал прямо у моего уха, губы коснулись мочки, заставляя всё тело содрогнуться. — Оно ждёт. Оно требует.

Его пальцы впились в мою кожу, не больно, но властно, утверждая своё право. А затем двинулись выше, к самой границе моего белья. Дыхание застряло в груди. Весь мир сузился до этой комнаты, до его тяжёлого тела, прижимающего меня к матрасу, до его руки, неумолимо продвигающейся к самому сокровенному. Я зажмурилась, пытаясь найти в себе остатки гнева, остатки воли. Но нашла лишь дрожь. Дрожь дикого, первобытного страха и такого же дикого, неконтролируемого ответа. Его запах, его прикосновения, сама его суть — всё это било по моим защитам, сметая их, как ураган хлипкие барьеры. Его пальцы нашли влажную ткань, и он издал низкий, гортанный звук, полный торжествующего удовлетворения.

— Вся, — прошипел он, и его палец провёл по самой чувствительной точке сквозь тонкий барьер ткани. — Вся для меня.

Спазм желания, острый и безжалостный, вырвался из самой глубины, заставив моё тело выгнуться. Я вцепилась пальцами в простыни, пытаясь удержаться в реальности, но реальностью был только он. Его руки, трогающие влажную ткань, его дыхание на моей шее, его метка, пылающая в унисон с пульсацией между моих ног.

Это была капитуляция. Но не поражение. Это было падение в бездну, на дне которой нас ждало либо взаимное уничтожение, либо… нечто новое. Нечто, чего мы оба боялись и к чему, как оказалось, оба так отчаянно стремились. И когда его палец наконец скользнул под резинку, коснувшись обнажённой, готовой плоти, я поняла — пути назад нет.

Его палец, уверенный и властный, скользнул ниже, раздвигая мои губы. Воздух коснулся нежной, гиперчувствительной кожи, и всё моё тело содрогнулось в одном судорожном вздохе. А затем... затем он нащупал его. Клитор. Набухший, пульсирующий, застывший в мучительном ожидании.

Прикосновение было подобно удару тока. Острая, яркая волна наслаждения, смешанного с болью от чрезмерной чувствительности, пронзила меня от самого темени до пят. Я выгнулась, впиваясь пальцами в матрас, а из горла вырвался сдавленный, хриплый стон.

Он замер, его палец неподвижно лежал на самой чувствительной точке, будто изучая её, ощущая каждую пульсацию, каждую дрожь, что пробегала по моему телу.

И тогда он начал двигаться. Медленные, гипнотические круги, которые не стирали боль, а превращали её в нечто иное. В нарастающий, неумолимый вихрь ощущений, сметающий всё на своём пути. С каждым движением его пальца сопротивление внутри меня таяло, замещаясь чем-то гораздо более древним и могущественным. Чем-то, что признавало его право. Его власть. Его прикосновение.

Из меня вырвался стон — долгий, сдавленный, полный той самой правды, которую я так отчаянно пыталась отрицать.

— Да, Лиля, — его голос прозвучал прямо у уха, хриплый и торжествующий. — Вот оно. Ты хочешь этого так же, как и я. Перестань бороться.

Одним резким движением он стащил с меня белье, потом расстегнул свои штаны и высвободил член. Мои глаза непроизвольно округлились, а дыхание перехватило. Он был... огромен. Напряжённый, мощный, пульсирующий живым жаром. Я сглотнула от нервов.

Он смотрел на меня без тени насмешки. Его взгляд был серьёзным, почти... бережным.

— Всё хорошо, — прошептал он, и его большой палец нежно провёл по моей щеке. — Я постараюсь, чтобы было не больно.

Он наклонился ближе, и его лоб упёрся в мой.

— Я знаю... — его голос сорвался, в нём вдруг прозвучала та самая уязвимость, что была в медпункте. — Знаю, что я первый. И единственный.

Эти слова прозвучали не как бахвальство, а как обет. Как обещание, данное в полумраке комнаты, под аккомпанемент нашего тяжёлого дыхания. И в этот миг, глядя в его глаза, полные тьмы и странной нежности, я поняла, что это не просто секс. Это было клеймение. Не только тела, но и души. И пусть я не была готова, пусть я боялась, но отступать было некуда. Путь был только вперёд. Навстречу ему. И той части себя, что уже признала его своим.

Он провел напряжённым, пульсирующим членом по самому моему входу, собирая влагу, что выдавало всё моё тело. Электрическая дрожь пробежала от точки соприкосновения по всему телу. А затем он мягко, с неожиданной нежностью, начал входить. Острая, жгучая боль от растяжения заставила меня вскрикнуть, но звук был поглощён его ртом. Он накрыл мои губы своим поцелуем. В нём была вся его ярость и вся его странная, неуклюжая забота. Я впилась пальцами в его спину, чувствуя, как мои внутренние мышцы, сопротивляясь, вынуждены поддаваться его размеру, его форме, его сути. Боль смешивалась с невероятным, пронзительным чувством заполненности. Это было мучительно и... правильно. Так, как должно было быть.

Он замер, дав мне привыкнуть, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. Его лоб упёрся в мой.

— Всё хорошо, колючка, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Всё хорошо. Ты принимаешь меня. Но я ещё не вошёл полностью, Лиля, — его шёпот был густым, как смола, и таким же обжигающим. — Это только головка.

Его слова повисли в воздухе, отрезвляющие и пугающие. Острая боль от растяжения, которую я уже начала принимать как данность, вдруг показалась лишь слабым предвестником. Если это была лишь головка...Я зажмурилась, пытаясь подготовиться, но как можно подготовиться к чему-то столь огромному, столь неотвратимому? Моё тело уже горело изнутри, мышцы судорожно сжимались вокруг той части его, что уже была внутри, одновременно пытаясь принять и вытолкнуть.

Он не двигался, давая мне время, но его напряжение передавалось мне через каждую точку соприкосновения. Я чувствовала, как пульсирует его член, как его собственное тело требует продолжения, требует полного обладания.

— Дыши, — приказал он тихо, и его губы снова коснулись моих в коротком, отрывистом поцелуе. — Просто дыши

И я поняла, что самый страшный и самый желанный момент ещё впереди.

Он начал двигаться. Медленно, почти невыносимо медленно, погружаясь глубже. Новая волна боли, уже не острой, а глубокой, раздирающей, вырвала из меня стон, перешедший в надрывное всхлипывание. Слёзы сами потекли по вискам, но он не останавливался. Его губы не отрывались от моих, его поцелуй был теперь якорем. В нём была нежность, которую я не могла понять, смешанная с той же яростью, что горела и во мне. Его взгляд был прикован к моему лицу, ловя каждую мимику, каждый миг боли и... чего-то ещё, что пробивалось сквозь неё.

— Лиля, — его голос прозвучал сдавленно, прорываясь сквозь наши соединённые губы. — Я...

Он не договорил, но в этом обрыве фразы было всё. Признание. Боль. Жалость к моей боли. И та самая, всепоглощающая потребность, что вела его с самого начала. Он вкладывал в каждое медленное, бережное движение не только свою плоть, но и это сложное, невысказанное чувство. И я, сквозь слёзы и боль, начала чувствовать не только его размер, но и его. Его суть. Его одинокого волка, нашедшего, наконец, свою пару и не знающего, как с ней справиться, кроме как силой и этой неуклюжей, страстной нежностью. Его слова прозвучали не как рык, а как тихий, срывающийся шёпот, полный оголённой правды, которая была страшнее любого приказа.

— Я хочу тебя не потому что ты моя пара, — он говорил, не прекращая своих медленных, глубоких движений, которые теперь наполняли не только болью, но и странным, щемящим чувством приятной полноты, отдающей волнами по мне. — Я хочу тебя... как свою женщину.

В этих словах не было ничего от древнего ритуала или зова крови. В них была простая, человеческая, уязвимая жажда. Он хотелменя. Не Теневую. Не белую волчицу. Не свою Луну по праву метки. А меня. Со всем моим гневом, упрямством, страхом и этой внезапной, предательской слабостью, что заставляла мои руки цепляться за его плечи, а тело — отвечать на его движения глухими, покорными вздохами.

Слёзы на моих щеках высыхали, сменяемые жаром, что разливался из самого центра нашего соединения. Боль отступала, уступая место чему-то гораздо более опасному. Чувству, что его тело внутри моего — это не насилие, а... возвращение домой. Страшное, невыносимое, но единственно возможное. Я открыла глаза и встретила его взгляд. В его зелёных, как лесная чаща, глазах не было торжества.

— Рэй... — его имя вырвалось из моих губ не криком и не стоном, а сдавленным, хриплым выдохом, полным всей той каши из боли, капитуляции и зарождающегося, запретного чувства, что бушевало внутри.

Он замер, его движения прекратились. Всё его существо, казалось, сфокусировалось на этом одном звуке. На моих губах, которые произнесли его имя.

— Самое прекрасное, что может быть, — его голос прозвучал тише шепота, почти благоговейно, — это моё имя, сказанное тобой вот так. С придыханием.

В его словах не было высокомерия. Было изумление. Как будто он впервые слышал его не как вызов или ругательство, а как нечто иное. Как молитву. Как признание. Он медленно, почти с нежностью, возобновил свои движения, но теперь они были другими. Менее порывистыми, более осознанными. Каждый толчок будто говорил: «Я слышу тебя. Я чувствую». Его взгляд не отрывался от моих губ, словно он жаждал услышать своё имя снова.

И я, захлёстываемая нарастающей волной ощущений, в которых теперь не было места боли, а лишь всепоглощающее, огненное единение, прошептала его снова.

— Рэй...

Его движения изменились. Медленная, бережная настойчивость сменилась интенсивными, глубокими толчками, которые вышибали из меня воздух и волю. Каждое проникновение достигало самой глубины, задевая нечто первобытное, спящее глубоко внутри. Из моих губ, помимо воли, стали вырываться стоны — не сдавленные всхлипы, а низкие, хриплые, похабные звуки, о которых я бы никогда не подумала, что способна их издать.

— Ты стонешь так сладко, Лиля, — его голос прозвучал над ухом, густой, как мёд, и полный животного торжества. — Такую музыку может извлекать только твой Альфа.

Я не могла ответить. Моё сознание плавилось под напором ощущений. Мир сузился до ритма его тела, до его запаха, до этих диких, неприличных звуков, что рвались из моей груди. Всё, что осталось от моей гордости и сопротивления, — это его имя, срывающееся с губ между стонами.

— А-а-ах... Рэй... — это было уже не признание, а мольба. Мольба не остановиться. Мольба погрузиться в этот безумный водоворот ещё глубже, пока от нас не останется ничего, кроме этой огненной связи.

Всё остальное перестало существовать. Стены комнаты, свет за окном, вражда кланов — всё это растворилось в гуле крови в ушах и в ритме наших тел. Он двигался во мне с первобытной, неумолимой силой, и каждый толчок был одновременно и болью, и наслаждением, и актом полнейшего уничтожения моего прежнего «я». Мои похабные стоны сливались с его хриплым рычанием, создавая дикую, животную симфонию. Я впивалась ногтями в его спину, цепляясь за него, как за единственную опору в этом бушующем море ощущений. Моё тело, всё ещё помнившее боль, теперь отвечало ему встречными движениями, требуя большего, требуя глубже.

— Вот так, — его губы обжигали мою кожу, слова были отрывисты и полны дикого восторга. — Ты отвечаешь. Чувствуй.

И я чувствовала. Чувствовала, как его член, огромный и неумолимый, заполняет каждую частичку меня, растягивая, подчиняя, метя изнутри. Чувствовала, как жар разливается от самого центра, сжигая последние остатки сопротивления. Чувствовала, как нарастает что-то мощное и неотвратимое где-то в глубине, сжимая низ живота в тугой, болезненный узел наслаждения.

Его дыхание стало срываться, движения — более резкими, хаотичными. Он приближался к краю. И я вместе с ним.

— Лиля... — моё имя на его устах прозвучало как заклинание, как молитва и как приговор одновременно.

Всё внутри меня сжалось в один огненный шар, готовый взорваться. Я закинула голову назад, и из горла вырвался не стон, а дикий, первобытный крик, когда волна оргазма накрыла меня с головой, выворачивая наизнанку, заставляя всё моё тело содрогнуться в беспомощных конвульсиях.

Он издал низкий, победный рёв, и я почувствовала, как его тело напряглось в последнем, мощном толчке, а затем его горячая сперма хлынула в меня, заполняя пустоту, запечатывая связь, завершая ритуал. Он рухнул на меня, его тяжесть была невыносимой и единственно желанной. Мы лежали, беспомощные, слипшиеся от пота, дыша в унисон. Жар на моей шее, где была его метка, наконец утих, сменившись глубоким, умиротворяющим теплом. Боль ушла. Осталась только эта оглушительная тишина и осознание того, что ничего уже не будет прежним.