Тень и пламя

Глава 40. Больница

Первое, что я ощутила — странная тяжесть на пальце. Я медленно подняла руку, и сердце упало. На ней, на том самом пальце, с которого я его с такой яростью швырнула, снова лежало его кольцо. Тяжелое, холодное, неумолимое.

И только потом до меня дошло остальное. Стеллаж с лекарствами, которого не было в Академии. Запах — не академического антисептика, а городской больницы. Окно, за которым виднелись не знакомые стены, а серые городские крыши.

Я была не в Академии. Меня перевезли. И пока я была без сознания, он снова надел на меня свое кольцо. Без спроса. Без моего согласия. Пока я была слишком слаба, чтобы сопротивляться.

И от этой мысли по спине побежали ледяные мурашки, куда более страшные, чем любая лихорадка.

Ко мне зашел врач — мужчина в белом халате с усталым, но добрым лицом.

— Здравствуйте, Лиля. Вы проснулись? Чудесно, — он подошел к койке, взяв в руки историю болезни. — Вы доставили нам немало хлопот. Пневмония. Ваш молодой человек был на грани помешательства.

Я молча смотрела на него, ощущая холод металла на пальце. И вдруг все встало на свои места. Кольцо. Он надел его на меня не просто как символ собственности. В этом мире, за стенами Академии, оно было моим пропуском. Моим знаком, что я — не просто девушка с пневмонией. Я — под защитой Багровых. Благодаря Рэю и этому кольцу меня не отправили в обычную городскую больницу, а поместили сюда. Благодаря ему врачи отнеслись ко мне с таким вниманием.

Он надел его, чтобы меня вылечили. Чтобы все поняли, «кто я такая». Даже здесь, за пределами его территории, его власть и его имя работали, как щит. Даже в своем безумии, даже пытаясь сломать меня, он... заботился. Самым извращенным, диким образом, но заботился.

— Он... — голос мой сорвался в хриплый шепот. — Он здесь?

Врач покачал головой.

— Заставили его уйти пару часов назад. Почти силой. Сидел здесь все время, не отходил. Сказал, вернется к вечеру.

Он ушел. Но его присутствие осталось здесь, в виде тяжелого кольца на моем пальце и в виде этого щемящего, сложного чувства внутри меня, в котором я боялась себе признаться.

— Сколько я еще буду здесь?

Он оценивающе посмотрел на меня, затем на монитор, отслеживающий мои показатели.

— При таком диагнозе и вашем состоянии... — он слегка поморщился, — минимально — еще полторы недели. Потом, если динамика будет положительной, возможно, перевод на амбулаторное наблюдение. Но никаких резких движений, полный покой. Вы понимаете?

10 дней. 10 дней в этой палате, в этом кольце, в ожидании его возвращения. Словно приговор. Я бессильно кивнула, отводя взгляд к окну. Полторы недели, чтобы попытаться собрать осколки себя и понять, что же делать дальше, когда единственным щитом от мира снова оказался он.

Я набрала Дану. Трубка была поднята практически мгновенно.

— Лиля?! Божечки, ты в порядке? Ты как? — ее голос дрожал от паники.

— В больнице, — прохрипела я, игнорируя ком в горле. — За городом. Пневмония.

— Я знаю! Ох, Лиля... — она замолчала, и в тишине я услышала ее сдавленный вздох. — Здесь был... ну, настоящий ад. Рэй... он отдувался за вас обоих перед отцами.

Она понизила голос до шепота, словно боялась, что ее подслушают даже через телефон.

— Оскар просто рычал. Громил все вокруг. Кричал, что его сын «самку угробить способен, а уберечь — нет». Что он — слабак. А твой отец... — она сглотнула, — Артур был холоден, как лед. Говорил, что ваши «брачные игры» чуть не разнесли Академию, а теперь еще и его дочь чуть не замерзла насмерть.

Я закрыла глаза, представляя эту картину. Два Альфы, два титана, разъяренные до предела. А между ними — Рэй.

— И что... Рэй? — с трудом выдохнула я.

— Молчал, — прошептала Дана. — Стоял и молчал. Выслушал все. Не оправдывался. Оскар в итоге хлопнул дверью так, что стекла задрожали. А Артур... твой отец сказал ему: «Исправляй. Любой ценой».

«Любой ценой». Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они объясняли кольцо на моем пальце. Объясняли его упрямое присутствие. Это был не просто его долг. Это был приговор, вынесенный ему нашими отцами. И теперь он был обязан его исполнить. Любой ценой.

Я сглотнула, чувствуя, как от этого вопроса в горле снова встает ком.

— А как... братья? — прошептала я.

Дана тяжело вздохнула на том конце провода.

— Марк... Марк в ярости. Говорит, что прибьет Багрового при первой возможности. Что он «довел тебя до ручки». Но его не пускают к тебе. Оба отца запретили ему и Макару вмешиваться. Сказали, что это... — она запнулась, — ...ваше с Рэем дело.

Она помолчала, а потом добавила тише:

— Макар молчит. Но он ходит хмурый, как туча. Я его никогда таким не видела. Он все пытался добиться, чтобы тебя перевезли в вашу клановую клинику, но... Рэй уже все организовал. И твой отец его в этом поддержал.

Я закрыла глаза. Мои братья. Мои защитники. И их оказалось проще отсечь, чем я думала. «Ваше с Рэем дело». Этот приговор, вынесенный самыми главными людьми в нашей жизни, звучал как пожизненное заключение. Они оставили меня с ним наедине. В этой больничной палате, с его кольцом на руке и с его долгом, который он теперь был обязан исполнить. Любой ценой. И тут в дверь постучали — коротко, два раза, без особой почтительности, но и без грубости. Я машинально крикнула «войдите», ожидая увидеть медсестру или того же врача.

Но в дверь вошла она.

Лекса. Сестра Рэя. Она стояла на пороге, заслонив собой свет из коридора, и оглядывала палату оценивающим взглядом. В руках она держала огромный пакет с логотипом дорогого кондитерского бутика. Я попрощалась с Даной.

— Ну что, сестренка, — произнесла она, и в ее голосе не было ни капли привычной ехидцы или злорадства. Ее зеленые глаза, так похожие на глаза Рэя, были серьезны. — Слышала, ты тут чуть не отправилась к праотцам. Принесла тебе глинтвейна в термосе и эклеров. Хотя, — ее взгляд упал на капельницу, — тебе пока, наверное, тна них только смотреть можно.

Я замерла, ожидая привычной защиты брата, оправданий или даже упреков в мой адрес, но Лекса, устроившись на краю койки, совсем не так, как полагается на больничной кровати, взяла мою руку в свои. Ее пальцы были удивительно теплыми.

— Лиль, — сказала она, и в ее голосе не было ни ехидства, ни снисхождения. Только усталая, горькая искренность. — Прошу, не злись на него. Ну, не до конца. Он дебил, каких свет не видывал, это да. — Она покачала головой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Они все, мужики Багровые, с придурью. Папа нашу маму чуть в берлогу не утащил в свое время.

Она сжала мои пальцы чуть сильнее, заставляя посмотреть на себя.

— Но он... Рэй... он правда любит тебя. По-своему, криво, уродливо, по-багровски. Но любит.

Она выдохнула и отпустила мою руку, откинув медь рыжих волос с плеча.

— Так что да, он конченый идиот, который не знает, как с женщиной обращаться, кроме как таскать ее за шкирку. Но его сердце... оно болит. Из-за тебя. И это — единственная правда.

Лекса вздохнула, ее взгляд стал серьезным, почти взрослым. Она снова взяла мою руку, но на этот раз ее прикосновение было другим — не утешающим, а скорее... объясняющим.

— Лиль, я знаю, что ты бросила ему кольцо. — Она произнесла это без осуждения, просто как факт. — И я знаю, что он дебил, который довел тебя до этого. Сто пудов, он сам виноват.

Она посмотрела на темный металл печатки на моем пальце.

— Но это кольцо... — она провела по нему пальцем, — ...просто прими его как данность. Да, он надел его, будучи идиотом. Но смысл... смысл не только в нем. Это знак. Знак того, что ты принята в наш клан. Такой какая есть. Со своим характером, своей волей и своим правом швыряться вещами в его тупую башку.

В ее глазах вспыхнул огонек.

— И это наша защита. Тебе. Не только от него. От всех. От чужих кланов, от любых угроз. И... — она понизила голос до шепота, — ...от его отца. От Альфы Багровых. Пока это кольцо на тебе, даже Оскар не имеет права тебя тронуть. Оно обязывает его защищать тебя, как свою кровь. Так что... носи. Не ради Рэя. Ради себя. Потому что в нашем мире такая защита дорогого стоит.

Я слабо кивнула, чувствуя, как тяжесть на пальце обретает новый, неожиданный смысл.

— Ну, наверное, я погорячилась, когда кинула ему в грудь его... — пробормотала я, и в голосе моем слышалась уже не ярость, а усталая досада.

Лекса фыркнула, и ее лицо озарила широкая, беззаботная ухмылка.

— Ахаха! — рассмеялась она, откидываясь назад. — Хотела бы я видеть этот момент! Честно, жаль, что не сняла на видео. Думаю, у него было такое лицо, будто его собственная тень его предала. Наш гордый наследник, а ему — бац! — кольцом в грудь! Это просто шедевр!

Ее смех был заразительным, и я, несмотря на всю боль и усталость, почувствовала, как углы моих губ сами собой поползли вверх. В ее словах не было злобы. Было какое-то дикое, сестринское злорадство, которое странным образом... сближало. Она не оправдывала его. Она смеялась над ним. И в этом была своя, особенная правда.

И тут дверь в палату снова открылась. На пороге стоял он.

Но картина была совсем не той, что я ожидала. В его мощных руках он сжимал... огромный, пышный букет. Белые розы. Безупречные, нежные, с каплями влаги на лепестках, они казались абсолютно чуждыми всему его дерзкому образу. Я застыла не в силах отвести взгляд. Мой мозг отказывался обрабатывать это зрелище. Рэй Багровый. Держит цветы. Белые розы. Это был какой-то сюрреалистичный сон на фоне жара и лекарств.

Лекса, сидевшая на кровати, резко выпрямилась, ее брови уползли под рыжую чёлку. Она бросила на брата быстрый, оценивающий взгляд, затем на меня, и ее губы дрогнули в сдержанной ухмылке.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — выдохнула она, поднимаясь. — Похоже, мне здесь не место сейчас. Выздоравливай, Лиля.

И она быстро, почти бесшумно, ретировалась за дверь, оставив нас наедине с этим немым, невероятным доказательством того, что Багровый, оказывается, способен и на такое. Он стоял, не двигаясь, с этим абсурдным букетом в руках, и смотрел на меня. И в его глазах, помимо привычной твердости, читалась какая-то неловкая... растерянность. Я медленно села на койку, откинувшись на подушки и уставившись на него. Все мое тело еще ныло, но сейчас главной была не физическая боль, а полная каша в голове.

Он вошел, за ним с тихим щелчком захлопнулась дверь и он замер посреди палаты, все еще сжимая в руках тот нелепый, огромный букет. Белые розы. На фоне его темной одежды и сурового лица они смотрелись как артефакт из другого измерения.

Он стоял, словно не зная, что делать дальше. Его пальцы сжимали стебли так, будто он держал не цветы, а гранату. Он перевел взгляд с меня на розы и обратно, и его горло сдвинулось.

— Цветы... — наконец процедил он, и его голос прозвучал непривычно тихо, почти растерянно.

Это было не объяснение. Не оправдание. Это было просто... констатация факта. Словно он и сам не мог поверить, что стоит здесь с этим. И в этой неловкой, неумелой подаче было что-то настолько искреннее, что все мои приготовленные колкости застряли в горле. Я могла бы злиться на его ярость, ненавидеть его силу. Но как можно злиться на такую беспомощную, неловкую попытку?

Я хихикнула. Короткий, сдавленный звук, вырвавшийся вопреки всему — вопреки обиде, вопреки болезни, вопреки этой нелепой ситуации. Это был смех замешательства, нервного срыва и чистого, неподдельного удивления и он смотрел на меня. Смотрел с полным, абсолютным недоумением. Его брови поползли вверх, а в глазах, обычно пылающих уверенностью или яростью, читалась растерянность щенка, которого только что окатили холодной водой. Он явно ожидал чего угодно — новых упреков, молчаливой ненависти, ледяного отчуждения. Но смеха? Смеха он явно не ожидал.

Он стоял, все еще сжимая в руках свой дурацкий букет, и смотрел на меня, будто я начала говорить на древнем демоническом диалекте и от этого его потерянного вида мне вдруг стало... легче, потому что в этот миг он не был всемогущим Альфой. Он был просто парнем, который принес цветы девушке и совершенно не знал, что с этим делать дальше.

— Лиль... — выдохнул он, и в его голосе прорвалось что-то сдавленное, хриплое.

И тогда он сделал два шага. Всего два. Но они были такими быстрыми, такими решительными, что он оказался передо мной, пока я еще не успела моргнуть. Он все еще сжимал в руке букет, но теперь его взгляд был прикован только ко мне. В его глазах не было ни ярости, ни растерянности. Была какая-то оголенная, невыносимая интенсивность. Он не говорил ничего. Просто стоял, дыша чуть слышно, и смотрел. В этой тишине, в этом внезапном приближении было больше смысла, чем в любых словах. Он был здесь. Непоколебимый, неудобный, настоящий и от этого у меня внутри все перевернулось.

— Что, будущий владыка Багровых, Рэй Оскарович, — выдавила я, все еще давясь сдержанным, нервным хихиканьем, — цветочки принес? А где твой боевой рык? Где приказы? Или альфа-самцу в больничную палату с белыми розами полагается входить на цыпочках?

Я смотрела на него, на это невероятное зрелище — свирепого наследника, застывшего с нежными цветами в руках, — и смех снова прорывался наружу, смешанный с остатками обиды и полным недоумением. Это было так не в его стиле, так абсурдно, что даже боль и гнев на время отступили, уступив место чистому, неподдельному изумлению. Он сглотнул. Я видела, как сдвинулся кадык на его мощной шее. Он смотрел на меня — на мою улыбку, на мой смех, на всю эту невероятную, абсурдную сцену, в которой мы оба оказались — наследник Багровых с букетом роз и его полумертвая от лихорадки невеста, которая хохотала ему в лицо.

И тогда он улыбнулся.

Это была не та ухмылка, к которой я привыкла — самодовольная, хищная, полная превосходства. Нет. Уголки его губ дрогнули неуверенно, почти робко. Это была странная, неумелая, но совершенно искренняя улыбка. Улыбка человека, который сам не понимает, что происходит, но не может не отозваться на этот смех, на эту нелепость.

В его глазах, все еще хранящих следы недавней бури, вспыхнули крошечные искорки — не ярости, а какого-то смущенного, растерянного облегчения. Он улыбался и в этот миг вся его мощь, весь его грозный вид растворились, уступив место чему-то гораздо более человечному и... опасному, потому что против его ярости я могла злиться. А против этой неуклюжей, смущенной улыбки у меня не было защиты.

— Садись уж, мой неандерталец, — сказала я, и улыбка сама расползалась по моему лицу, смывая остатки напряжения.

Он выдохнул — долгий, сдавленный звук, будто выпускал из груди камень, который таскал все это время. И опустился на край койки. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он все еще сжимал в руке тот нелепый букет, словно забыв о нем.

— Или мне называть тебя теперь спасителем? — не унималась я, глядя, как он неуклюже устроился, занимая пол-койки.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — смесь облегчения, усталости и той самой, все еще не улегшейся, дикой решимости.

— Зови как хочешь, — пробормотал он, и его голос снова был низким и твердым, но без прежней стальной хватки. — Только... не уходи больше так.

В этих простых словах не было приказа. Была просьба. И в ней было столько смущенной искренности, что мое сердце сделало непроизвольный, предательский толчок. Он сидел здесь, на моей больничной койке, с цветами в руке, и просил. И это было страшнее и прекраснее любой его ярости.

— Рэй, — начала я, но он перебил, не дав договорить.

— Прости.

Это было одно слово. Короткое, резкое, вырванное из самой глубины. Без объяснений. Без оправданий. Без привычного «но».

Я застыла, уставившись на него. Это... это был Рэй Багровый. Тот самый, для которого слово «прости» было равносильно признанию в слабости. Тот, кто предпочел бы разнести всю палату, чем произнести его.

И он это сказал. Просто. «Прости».

В воздухе повисла оглушительная тишина. Если бы не давящая слабость, я бы, кажется, захлопала в ладоши от изумления. Одного этого слова, сказанного им, было достаточно, чтобы перевернуть все с ног на голову. Потому что это значило, что он действительно понял и что ему было достаточно больно от этого, чтобы сломать свое же железное правило.

— И ты меня... — смущенно выдохнула я, отводя взгляд.

Закончить фразу не получилось. Слова застряли в горле, потому что вид такого вот Рэя — не рычащего хищника, а сломленного, извиняющегося мужчины — смущал невероятно сильно.

Я чувствовала, как жар поднимается к щекам и была благодарна лихорадке, которая и так делала мое лицо алым. Он сидел, опустив голову, его могучие плечи были ссутулены, и в этой позе было столько непривычной покорности, что сердце сжалось от какого-то щемящего, непонятного чувства.

— Рэй ты сейчас цветы все переломаешь, в шкафчике ваза

Рэй вздрогнул, словно только сейчас вспомнив, что в его руке зажат тот самый букет. Он посмотрел на белые розы, которые уже начали слегка поникать под его железной хваткой, затем на меня.

— А... — он растерянно хмыкнул, и на его скулах проступил легкий румянец. — В шкафчике, говоришь?

Он осторожно, почти с благоговением, положил цветы на тумбочку и встал, чтобы найти вазу. Его движения были все еще неуклюжими, слишком большими и резкими для такого деликатного занятия, но в них появилась какая-то новая, сосредоточенная осторожность. Он не сломал вазу, аккуратно налил воды и так же бережно поставил в нее розы.

Вернувшись на койку, он снова выглядел немного потерянным, но теперь в его глазах, помимо раскаяния, читалась какая-то тихая, неуверенная надежда. Он спас меня, принес цветы, извинился и не сломал вазу. Для Рэя Багрового это был настоящий подвиг. Он аккуратно, почти с робостью, коснулся кончиками своих пальцев моих. Его прикосновение было легким, едва ощутимым, но его было достаточно. Тут же, знакомая, давно забытая волна накрыла меня с головой. Не ярость, не боль, не сопротивление. А то самое, первозданное чувство — истинность. Оно пробежало по коже мурашками, согрело изнутри, заставило сердце биться чаще не от страха, а от... признания.

Пара.

Это слово отозвалось в самой глубине души, не как приговор, а как простая, неоспоримая правда. В его прикосновении, в этой неумелой нежности, не было ни борьбы, ни желания сломить. Было лишь молчаливое принятие. И наша связь, которую я так отчаянно пыталась подавить, ответила ему тихим, покорным эхом. Я не отдернула руку. Просто сидела, чувствуя, как его тепло растворяет лед внутри, и понимая, что, возможно, наша война подошла к концу. Не потому, что я сдалась. А потому, что он, наконец, опустил оружие. Я видела, как его грызет вина. Она читалась в каждом напряженном мускуле, в потупленном взгляде, в том, как он старался дышать тише. Я чувствовала свою боль — острую, жгучую, оставшуюся после его слов и поступков, но сквозь эту боль я чувствовала и его. Глухую, отчаянную, ту, что заставила его крушить все вокруг. Он причинил мне страдания, но и сам сгорал от них.

Я медленно, давая ему время отстраниться, переплела наши пальцы. Мои слабые, с его, горячими и сильными. Это был не жест прощения. Еще нет. Это было... перемирие. Молчаливое признание, что мы оба ранены. Что наша война никого не сделала победителем, только оставила два израненных сердца. Он вздрогнул от неожиданности, его пальцы на миг замерли, а потом сомкнулись вокруг моих с такой осторожной, почти трепетной силой, будто боялись сломать.

В его глазах вспыхнул привычный мне огонь. Не ярости, не раскаяния, а той самой, дерзкой, полной чертовщинки искорки, которая сводила меня с ума с самого начала. Его зеленые глаза снова ожили, заиграли, и в их глубине снова поселился тот самый наглый чертенок. И я похихикала. Уже не от нервозности и не от абсурда, а от чего-то теплого и знакомого. От того, что, несмотря на всю боль, несмотря на все обиды, он все еще был тем самым Рэем. Тем, кто мог одним взглядом заставить меня одновременно злиться и смеяться.

— Что? — он приподнял бровь, и на его губах дрогнула тень прежней, самоуверенной ухмылки.

— Ничего, — покачала я головой, все еще улыбаясь. — Просто... снова ты.

И в этих словах не было упрека. Было странное, щемящее облегчение.

— Рэй, твой взгляд с чертиками... мне нравится больше, чем потерянный, — выпалила я, и слова сорвались с языка быстрее, чем мозг успел их отфильтровать.

Я тут же ойкнула, чувствуя, как по щекам разливается горячая волна смущения. Я опустила глаза, сжимая его пальцы и готова была провалиться сквозь больничную кровать. Признаться в таком... это было равносильно тому, чтобы добровольно отдать ему все свои козыри. Из его груди вырвался тихий, хриплый смешок. Он не сказал ничего. Просто поднес нашу сцепленную руку к своим губам и коснулся моих костяшек легким, обжигающим поцелуем. Часть меня — та самая, что я так яростно запирала и пыталась задавить лунным камнем и волей — соскучилась. По его поцелуям. По той самой, дикой, всепоглощающей страсти, что всегда бушевала между нами.

Это было предательством по отношению к себе же. Предательством всей моей боли, моей обиды. Но это была правда. Голая, неудобная, жгучая.

И он, кажется, почувствовал это. Потому что его ухмылка стала шире, а в глазах сновой силой вспыхнул тот самый, знакомый огонь — уже не раскаяния, а торжествующего, хищного понимания. Он видел. Видел мое смятение, мою борьбу и то, что под ней — это неуемное, голодное эхо, которое скучало по нему. Я не стала отнимать руку. Позволила ему держать ее, чувствуя, как по венам разливается не только смущение, но и давно забытое, сладкое, опасное предвкушение.

Он медленно, почти ритуально, осыпал поцелуями мои пальцы, каждый сустав, каждый сантиметр кожи. Его губы были обжигающе горячими на моей коже и от каждого прикосновения по телу пробегали разряды тока. И тогда он вырвался. Тихий, сдавленный стон, который я не смогла сдержать. Мой предательский организм отозвался на его ласки, несмотря на всю мою волю, на все обиды.

Рэй замер на секунду, услышав его и поднял на меня взгляд. В его глазах плясали чертики, но теперь в них появилась и мягкая, торжествующая нежность.

— Ледышка, — прошептал он, и его голос был низким и бархатным. — Ты теперь настоящая ледышка, которую нужно согреть.

От этих слов, от того, как он их произнес, я смутилась пуще прежнего. Жар хлынул к щекам, и я попыталась отвести взгляд, но он был неумолим. Он видел мое замешательство, видел, как я таю под его прикосновениями, и, кажется, это доставляло ему бесконечное удовольствие.

— Что сказали врачи? Когда тебя можно забирать отсюда?

В его голосе снова зазвучали знакомые нотки — не приказа, а твердой решимости, но на этот раз она была направлена не против меня, а против обстоятельств, что держали меня здесь. Он уже не просил и не каялся. Он планировал. Действовал.

— Еще дней 10, — тихо ответила я, чувствуя, как его пальцы непроизвольно сжимаются. — Минимум.

Он кивнул, его взгляд стал отстраненным, будто он уже просчитывал варианты, договаривался, готовил все необходимое.

— Хорошо, — просто сказал он. — Значит, полторы недели.

Он тяжело вздохнул, его взгляд стал отстраненным, будто он вспоминал неприятный разговор.

— Отцы решили не давить со свадьбой, — сказал он, и в его голосе не было ни злости, ни облегчения. Констатация факта. — Пока что. Испугались, видимо, что кто-то из нас в конечном итоге все-таки умрет.

Он произнес это с какой-то горькой усмешкой, глядя куда-то поверх моей головы. В его словах не было вопроса ко мне. Это было сообщение. Констатация того, что даже наши тираны-отцы, наконец, увидели ту пропасть, к краю которой мы подошли. И отступили. Из страха потерять наследников. В этом была своя, горькая ирония. Наша война добилась того, чего не могли добиться годы переговоров — отсрочки.

— Я же сказала, что придумаю, — хихикнула я, чувствуя странное облегчение.

Он смотрел на меня, его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

— Больше не нужно так делать, прошу... — его голос дрогнул. — И называй меня как хочешь наедине. Но не при всех. Хорошо?

Я почувствовала, как смущение и что-то еще, более теплое, поднимается у меня внутри.

— Прости... мои слова... — прошептала я, глядя на наши сплетенные пальцы. — Я тебя не считаю тем, кем называла.

Он посмотрел на меня, вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором, казалось, растворилась вся его ярость. И на его губах появилась редкая, спокойная улыбка.

— Колючка ты, Лиля, — сказал он тихо, и в этих словах не было обиды.

— А ты — дурак, — выдохнула я, но в моем голосе уже не было прежней ярости.

Он не оскорбился. Напротив, его ухмылка стала только шире, а в глазах вспыхнули те самые, знакомые чертики.

— Знаю, — парировал он без тени сожаления — И, Лиль... прости за слова. Те, что я... сломаю тебя. — Он произнес это с трудом, глядя в сторону, будто ему было стыдно даже вспоминать. — Я не всерьез...Вырвалось..

Я смотрела на его профиль, на напряженную линию скулы, и чувствовала, как последние осколки льда в моей душе тают без остатка.

— Я знаю, — тихо ответила я.

И это была правда. Где-то в глубине, даже в самый яростный момент, я это понимала. Его угрозы, его дикость — это был крик. Крик существа, которое не умело любить иначе, чем через обладание, которое не знало, как достучаться, кроме как через силу, но сломать меня он никогда бы по-настоящему не смог, потому что именно моя строптивость, моя воля и делали меня для него той самой, единственной.

Он обернулся, встретил мой взгляд и в его глазах я увидела то же понимание. Мы оба знали правила этой странной, извращенной игры.

Он сверкнул на меня своими глазами, и в них снова заплясали те самые, опасные и манящие чертики.

— Хотя... — он сделал паузу для драматизма, и его губы растянулись в самой наглой ухмылке, какую я только видела, — ...в порыве злости я заказал наручники, плеть и кляп.

Я застыла на секунду, переваривая услышанное, а потом взорвалась:

— Багровый, ты сдурел?!

Но мой возглас потонул в его низком, раскатистом смехе. Он смеялся так, будто это была самая забавная шутка на свете.

— Шучу, колючка, шучу! — выдохнул он, все еще хохоча и вытирая слезу из уголка глаза. — Хотя... твоя реакция была просто бесценной. Может, все-таки закажу?

Я швырнула в него подушкой, но уже не могла сдержать улыбки. Этот невыносимый, сумасшедший, абсолютно невозможный человек. И самое ужасное было в том, что в его безумных шутках я чувствовала не угрозу, а... флирт. Тот самый, опасный и возбуждающий, который всегда был частью нашей игры. Игра, похоже, возобновлялась. Но на этот раз — с новыми, гораздо более интересными правилами.

— Я тебя первая же прикую наручниками! — залилась я смехом, уже вовлекаясь в его дурацкую игру.

— Оооу, — его глаза вспыхнули алым огнем, а голос стал низким и соблазняющим. — Ты будешь доминировать? Ммм, предвкушаю уже. Возможно, я даже поддамся.

— Идиот Багровый! — фыркнула я, но сердце бешено застучало в груди.

И тут он впился губами в мои. Но это был не тот грубый, наказывающий поцелуй, что был в коридоре. Он был... другим. Горячим, властным, но с ноткой нежности, которую я не ожидала. В нем было обещание. Обещание той самой игры, где роли могли меняться, где борьба за власть превращалась в страсть, а мои угрозы о наручниках становились частью нашего общего, безумного танца.

Я ответила ему, забыв о больничной палате, о пневмонии, обо всем на свете. Потому что в его поцелуе был весь он — дикий, непредсказуемый, невыносимый и единственный, кто мог заставить меня чувствовать себя так — живой, до самых кончиков пальцев.

— В постели ты можешь быть такой, какой захочешь, — его губы коснулись моего уха, а голос пророкотал низким, животным рыком, от которого по спине побежали мурашки. — Доминировать, так доминировать. Я весь твой.

От этих откровенных, диких слов у меня перехватило дыхание. Жар разлился по всему телу, совершенно не связанный с температурой.

— Боже, — выдохнула я, закатывая глаза, но не в силах сдержать дрожащую улыбку. — Мне достался в пару извращенец.

Он рассмеялся — тихим, довольным смехом, полным торжества.

— Твой извращенец, — поправил он, и в его глазах горела та самая, знакомая моему сердцу, опасная и манящая смесь одержимости, страсти и вечного вызова, без которого наша связь не имела бы смысла. — И ты об этом знаешь.

— Я закажу тебе кляп, чтобы ты молчал! — фыркнула я, пытаясь сохранить строгость, но предательская улыбка пробивалась сквозь feigned негодование. — Одни извращения слышны от тебя, Багровый!

Его глаза сверкнули с новой силой. Он наклонился так близко, что его дыхание смешалось с моим.

— Обещаю, — прошептал он, и в его голосе было столько сладкой, опасной интимности, что у меня потемнело в глазах, — когда на мне будет этот кляп, ты услышишь от меня гораздо больше. Без единого слова.

От этих слов все мое тело отозвалось мгновенной, предательской дрожью. Он всегда умел превратить мои же выпады против себя в самое развратное и заманчивое предложение. Этот невыносимый, гениальный извращенец.

И тут дверь в палату распахнулась.

Мы замерли в самой гуще нашей дурацкой битвы — я, замахнувшись подушкой, он, с пойманной в воздухе второй, с лицом, искаженным смеющейся гримасой.

На пороге стояли они. Два Альфы. Два титана. Оскар Багровый и Артур Теневой.

Воздух в палате мгновенно вымер.

Оскар скрестил руки на могучей груди, его взгляд скользнул с разгоряченного лица сына на мою, раскрасневшуюся от смеха и борьбы. На его лице медленно расползалась ухмылка, в которой читалось и одобрение и едва сдерживаемое веселье.

Артур, мой отец, стоял строгий и невозмутимый, но в уголках его глаз я заметила крошечные, знакомые мне одному лучики морщинок — верный признак того, что он изо всех сил старается не рассмеяться.

— Кажется, — пробасил Оскар, нарушая оглушительную тишину, — наши дети нашли, наконец, общий язык.

Атмосфера в палате из игривой и страстной мгновенно превратилась в леденяще-формальную. Мы с Рэем опустили подушки, как пойманные на месте преступления школьники.

— Надолго ли? — сухим, ровным тоном спросил Артур, его взгляд скользнул с наших растрепанных волос на смятые подушки.

Оскар фыркнул, снова скрестив руки. Его ухмылка стала шире, но в ней не было уже веселья.

— Да... это не союз. Это вулкан какой-то, — проворчал он, кивая в нашу сторону. — Даже Академии досталось. И нам, — он бросил взгляд на Артура, — выговор от ректора-дракона.

Слова отца Рэя повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Они напомнили нам, что наша «игра» уже вышла далеко за пределы личных отношений. Мы устроили такой скандал, что привлекли внимание самого Ибрагима Султановича, и теперь наши отцы получили взбучку за наше поведение.

Рэй выпрямился, его лицо стало каменным, но я видела, как сжались его кулаки. Моя собственная легкость испарилась, сменяясь знакомым чувством вины и ответственности. Мы оба понимали — наше перемирие, каким бы хрупким оно ни было, было куплено ценой серьезных последствий. И теперь нам предстояло иметь дело не только друг с другом, но и с последствиями нашего «вулкана».

— Скоро навестит Ибрагим, — голос Артура был холодным, как сталь, и резал тишину, как лезвие. — И боги, прошу, ведите себя прилично!

Его взгляд, тяжелый и полный нескрываемого разочарования, перешел с меня на Рэя и обратно.

— Вы и так оба нас уже опозорили перед Драконом, — он произнес эти слова с ледяным спокойствием, но каждый слог жёг, как пощечина. — Хватит.

Оскар мрачно хмыкнул, подтверждая слова моего отца. Даже его обычная буйная уверенность на мгновение померкла перед лицом этого унижения. Быть вызванным на ковер к ректору, да еще и получить выговор — это был удар по репутации обоих кланов.

Давление в палате стало почти физическим. Наше дурашливое перемирие, наш «вулкан» — все это вдруг показалось детской забавой на фоне суровой реальности клановой политики и гнева самого Ибрагима Султановича.

— Ну, я смотрю, у тебя, дочка, здоровье идет на поправку, — голос Артура смягчился, в его глазах мелькнуло искреннее облегчение. — Это хорошо.

Оскар согласно хмыкнул, его могучее тело, казалось, немного расслабилось.

— Мы с Оскаром на свадьбе не настаиваем, — продолжил Артур, и его взгляд снова стал серьезным. — А то, и правда, кто-то из вас решит к праотцам отправиться...

— Но у нас есть условия, — вступил Оскар, его бас пророкотал, не оставляя места для возражений. — Свадьба. В полнолуние. И на территории Багровых. По всем правилам, а не эта ваша... — он с отвращением махнул рукой, — ...свобода в духе современной молодежи. Поняли?

Последнее слово прозвучало как раскат грома. Условия были поставлены. Жесткие, неизменные, основанные на традициях, которые были древнее нас обоих. Никаких поблажек. Никаких компромиссов. Либо мы принимаем их правила, либо... И вариант «либо» повис в воздухе, невысказанный, но понятный всем. Рэй молча кивнул, его лицо было невозмутимым. Я последовала его примеру, чувствуя, как тяжесть решения давит на плечи. Это была не победа. Это была капитуляция. Но капитуляция, которая, возможно, давала нам шанс. Шанс сделать все по-своему... в рамках, установленных нашими отцами.

Рэй сказал это ровным, но не допускающим возражений тоном, глядя прямо на отцов:

— Но не в этом месяце. И не давить. Когда решим — мы оповестим вас.

В его голосе не было вызова. Была спокойная уверенность альфы, заявляющая о своем праве принимать это решение вместе со мной.

Я почувствовала, как по моим щекам разливается новая, гораздо более мощная волна жара. Он не просто бросил вызов. Он поставил нас в один ряд с ними — как пару, которая сама будет решать свою судьбу. И самое смущающее было то, что он сказал «мы». «Когда решиммы».

Оскар нахмурился, но кивнул, скрипя зубами. Артур изучающе посмотрел на Рэя, а затем на меня, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на... уважение?

— Хорошо, — наконец сказал Артур. — Ждем вашего решения, но помните о полнолунии и территории.

Они развернулись и вышли, оставив нас в палате, где воздух все еще дрожал от только что произошедшего переворота. Рэй только что отвоевал для нас пространство.

— Представляешь, какой скандал будет в «Хронике Волков»? — хихикнула я, снова чувствуя легкое головокружение от всей этой абсурдной ситуации. — «Отмена свадьбы! Скандал в Академии! Наследница Теневых в больнице после побега от жениха!»

Рэй фыркнул, но в его глазах не было веселья. Вместо этого они стали серьезными.

— Пусть пишут, что хотят, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было весомым, как камень. — Для меня важно только одно. Ты — здесь. Ты — жива. И ты — моя. Все остальное — просто шум.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли сомнения. Только та самая, первобытная уверенность, которая когда-то пугала меня, а теперь... а теперь начинала ощущаться как единственная незыблемая правда в этом хаосе.

— Так, Рэй Оскарович, на сегодня посящение закончены. Лилие нужен отдых

— Но... - начал было Рэй

— Никаких Но, — ответил врач.

Рэй чмокнул меня в щеку с какой то невообразимой нежностью и сказал:

—Я приду завтра, колючка! Жду твоего выздоровления!