Вернуть истинную

Глава 12

Хьюго

Ненависть к самому себе захлестнула меня. Я оскалился, инстинктивно взъерошив волосы, словно пытаясь избавиться от этой картины, от этих чувств.

"Я не должен к ней ничего чувствовать. Она не для меня. Просто не для меня," — повторял я, как мантру, но глаза продолжали цепляться за её образ, за её хрупкость.

Хотел её задеть, словно это могло принести облегчение. Намеренно говорил те слова, которые должны были ранить, дать понять, что я ничего не чувствую.

"Между нами только общий ребёнок, остальное не важно," — эти слова прозвучали грубее, чем я ожидал, даже для меня самого.

— Когда он родился… — решил я разбавить тягучую тишину, желая узнать больше подробностей о моём ребёнке. О сыне, от которого я не намерен отказываться.

Пусть у него и непутевая мать, но сын будет расти со мной.

Она молчала, покачивая Ника, пряча от меня свои глаза. Это раздражало. Что она хочет мне показать? Чего добиться своим молчанием?

— Три месяца назад — выдавил она, сжимал кулаки. Слышать это было невыносимо.

— Когда узнала о беременности— новый вопрос, я хотел знать всё. Каждую деталь, каждый её страх, каждое её чувство. Хотел понять,почему она молчала.

— Не слышу ответа, поторопил я её, слово вылетело с раздражением, которое я уже не мог сдерживать. Её молчание било по нервам.

Неужели она действительно думала, что её глупое упрямство сможет хоть как-то смягчить эту ужасную ситуацию?

В моей голове зародилась горькая усмешка, пока я бросал взгляд в окно.

— Сразу, как только уехала, — я закрыл глаза, и тут же грудь сдавило от невыносимой, надрывной боли. Она знала. Знала с самого начала и не сказала. Не хотела, чтобы я знал, чёрт возьми!

Этот гнев, эта обида, это чувство предательства – всё смешалось в один клубок. Рука сжалась в кулак и ударила по стене.

Куски штукатурки посыпались на пол, сопровождаемые моим рыком. Злость захлестнула меня, поглощая всё на своём пути.

— И решила до последнего молчать, — прорычал я, чувствуя, как напрягаются все мышцы, как готов вот-вот взорваться.

— Как это по-ведьмински, как низко!

— Это моё право, — её голос, тихий, но пронзительный, добрался до меня сквозь пелену гнева.

Я заскрипел зубами, челюсть свело так, что почувствовал, как пульсируют вены на висках. Её слова были ударом. Холодным, точным, ранящим в самое сердце. Она не видит, не чувствует, какой ад я переживаю?

— Не думал, что ты такая, — развернулся я, взглянув на неё, и слова, словно ядовитые стрелы, полетели вперёд.

— Гены твоей тётки проявились во всей красе.

Её глаза, до этого полные боли, резко расширились. Я сглотнул, по телу прошибло холодным потом. Чёрт!

Я не должен был говорить эти слова. Они вырвались сами, из глубины моей ярости и разочарования.

Я видел, как она дрожит, как её трясёт, как лицо её становится мертвенно бледным. Она опустила голову, прижимая нашего сына ещё сильнее, словно пытаясь защититься от моего гнева, от моих слов.

— Так вот как ты обо мне думаешь— её шёпот был полон такой боли, что мне стало физически не по себе.

Сердце предательски сжималось. Мне было плевать на её чувства? Нет. Это была ложь. Её слёзы — последнее, чего я хотел видеть.

Я сжимал кулаки, наблюдая, как она изо всех сил пытается справиться с эмоциями, с этой болью, которую я ей причинил.

И в этот момент я корил себя. Корил за эти слова, за эту жестокость. Ведь я знал, что не имел никакого права сравнивать её с кем-либо, тем более с её тёткой.

— Я думала, что ты другой, — её голос дрогнул.

— Что ты не похож на всех тех, кто сравнивал меня с ней. Но, видимо, ошибалась в тебе. Ты всё это время так думал обо мне? — она подняла на меня глаза, и я застыл.

В её взгляде было такое бездонное разочарование, такая всепоглощающая боль, что я не мог оторваться. Слеза, маленькая, скатилась по её щеке.

Она даже не попыталась её остановить, не попыталась скрыть своё смятение. Просто смотрела на меня, и этот взгляд пронзал меня, словно тысяча иголок.

"Подонок," — прозвучал внутренний голос,

"Подонок, раз так поступил с ней. Подонок, что вообще подумал об этом." Я молчал, потому что мне не было оправдания.

— Зачем тогда в ту ночь мы стали близки, её слова продолжались, и в каждом звуке чувствовалась боль, — если ты продолжал ненавидеть меня за моё происхождение?

Я не мог ответить. Что я мог сказать? Она была права. Абсолютно права.

— К этому дело не имеет, — прорычал я, пытаясь заглушить её слова, заглушить правду, которая так сильно ранила.

Она слабо улыбнулась, эта улыбка была полна такой горечи, что у меня сжалось сердце. Она закрыла глаза.

— Не имеет — повторила она, и в этом шепоте звучало окончательное, безжалостное смирение.

Она отвернулась от меня, и в этом движении было столько смирения, столько боли.

— Я уже говорил, но если ты не поняла, скажу ещё, мой голос звучал глухо, отстранённо, будто я говорил сам с собой.

— Меняться я не намерен. Никто не заставит меня это сделать. Её плечи дрогнули, когда она услышала эти слова.

— Я уже это поняла, Хьюго, её голос осип, едва слышный шёпот. Я видел, как она смахивает слёзы, как отчаянно пытается их скрыть, не хочет показывать мне.

А меня штормило изнутри. Штормило от осознания того, как сильно я её ранил. Внутри меня зарычал мой волк, которого я так долго пытался усмирить. Я шикнул на него, пытаясь унять эту ярость, эту боль.

— Тем лучше, процедил я сквозь зубы, сжимая кулаки.

— Не нужно будет объяснять. Злость не проходила. Она была не на неё. Она была на себя. За то, что я всё ещё чувствую боль за неё. За то, что сказал, за то, что причинил.

Я должен уйти. Сейчас же. Это единственное, что имеет смысл. Но ноги словно приросли к полу. Я продолжаю стоять, не в силах отвести взгляд, впитывая каждый её жест, каждый оттенок её эмоций.

Впитывая её образ, который уже успел глубоко запечатлеться в моей памяти.

Как долго я смогу держаться? Как долго смогу контролировать эту бурю, которая бушует внутри меня?

Пока она здесь, рядом, пока я чувствую её присутствие, мне покоя точно нет. Каждый её вздох, каждый её взгляд – это новый удар по моим хрупким стенам самоконтроля.

— Повернись, приказал я ей, и она вздрогнула, словно от удара.

— Со спиной я разговаривать не собираюсь. Мышонок несколько минут сидела спиной ко мне, а затем, медленно, неохотно, развернулась.

Она осторожно положила Ника на кровать, подложив подушки вокруг него.

Я сглотнул, глядя на неё. Её глаза теперь казались потухшими, словно погасли последние угольки. В них плескалась бездонная печаль, невыносимая тоска, которая проникала, казалось, в самую душу.

Я оскалился, пытаясь подавить в себе эту непрошеную жалость, это отчаянное желание защитить её. Я сильнее этого. Я должен быть сильнее.

Но я снова проигрывал. Проигрывал ей, как и всегда. Думал, что всё прошло, что остались лишь отголоски прошлого. Но нет. Всё оказалось гораздо хуже, гораздо сильнее.

Это чувство, эта боль — всё это сейчас давило на меня, заставляя ощущать, испытывать то, чего я так старательно избегал.

Мышка вскинула голову, пытаясь выглядеть храброй, не сломленной. Она изменилась. Как же сильно изменилась.

Но под этой новой оболочкой я всё ещё видел ту же нежную, светлую и хрупкую девушку.

— Мне кажется, мы всё обсудили, услышал я её слова. Я усмехнулся, взъерошивая свои волосы.

Между нами столько невысказанного, столько искр, что готовы вспыхнуть в любой момент. Но менять я ничего не хочу. И не имею права сейчас.

— А мне, кажется, что нет, ответил я. Она начала осматривать комнату, её взгляд остановился на сумке.

Она подошла к ней, что-то ища внутри. Я не мог отвести глаз, наблюдая, как дрожат её руки, как она отчаянно пытается справиться со своими эмоциями, но пальцы её выдавали внутреннее смятение.

Внезапно она оказалась передо мной, её руки всучили мне в ладони небольшие мешки. Они оказались неожиданно тяжёлыми, прощупал их.

— Мне твои подачки не нужны, — выдохнула она, и в её вздохе было столько усталости, столько горечи.

Я понял. Понял, что это деньги. Много денег, которые я ей присылал, пытаясь хоть как-то сделать её жизнь лучше, чтобы всё у неё было

— Я ничего не брала оттуда для себя, только для сына. Но будь уверен, что всё верну. Остальное мне не нужно.

Я резко откинул мешки на пол. Глухой, тяжёлый звон рассыпающихся монет прокатился по комнате.

Этот звук заставил мышку вздрогнуть, её плечи сжались.

Её маленькая фигурка застыла, но взгляд оставался твёрдым, несмотря на блестевшие вглазах слёзы.

— Ослушалась меня, мой голос стал ниже, мрачнее, наполненный подавленной яростью, которая заставила её дрожать.

Меня разозлило, что она не принимала мою помощь, а просто игнорировала ее.

— Специально ждала этого момента, чтобы мне их всучить.

— Ты мне никто, чтобы тебя слушать, её голос дрожал, но в нём звучала сталь, — всего лишь отец моего ребёнка. Поэтому мне ничего от тебя не нужно. Не стоит этих жертв, на которые ты не способен.

Её слова ударили сильнее, чем любая монета, рассыпавшаяся по полу.

Я оскалился, закрыв глаза от гнева, который кипел внутри, от боли, которую я так упорно пытался скрыть.

— Я специально для тебя их отправлял, вырвалось у меня, и её губы тронула слабая, едва заметная улыбка. Она сжимала ладони так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Я не просила, ответила она, и в её голосе звучала прежняя сталь, — ты сам настоял. Теперь я могу их вернуть тебе. Я усмехнулся, видя, как она дрожит, как отчаянно волнуется передо мной.

— Тем более я брала только для своего сына? — спросила она, и в её глазах промелькнула тень.

— Для моего сына, поправил её я, и она закрыла глаза, словно собираясь с силами. Затем глубоко вздохнула.

— Я верну тебе всё, чего там не хватает, можешь не волноваться, прошептала она, пытаясь отойти, но я не дал ей этого сделать.

Я взял её за руку, развернул к себе, пригвоздив её своим взглядом.

— Интересно как, прорычал я, наблюдая, как её глаза округляются от удивления и, возможно, страха.

— Не твоё дело, усмехнулась она, пытаясь вырвать руку, но я продолжал сжимать её.

— Моё, твёрдо сказал я, — как я уже и говорил, ты под моей защитой. Как бы ты их вернула? Если ты слишком нежная для этого мира, где бы ты раздобыла деньги?

Мой вопрос повис в воздухе.

Внезапно её рука взметнулась, и резкий, звонкий удар пощёчины пришёлся мне по щеке.

— Я ненавижу тебя, прошептала она, и в её голосе звучала такая искренняя, такая всепоглощающая ненависть, что я почувствовал, как она обжигает меня изнутри.

Я оскалился в ответ, стараясь не выдать себя. Ведь не только ненависть кипела в моём сердце.

Там было и другое, более сильное чувство, надёжно скрытое под тысячами замков.

— Это взаимно, прошипел я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более холодно.

— Ты думала, что меня волнуют какие-то деньги? Я усмехнулся, наклоняясь к ней, чувствуя, как она вздрагивает, поджимая губы. В её глазах, кроме обиды, мелькнуло волнение.

— Я владелец этих земель, мой сын — их наследник. Думала я буду просить вернуть всё до копейки?

Я выпрямился, наблюдая, как она обнимает себя за плечи, словно пытаясь защититься от моих слов, от моей близости.

— Мне плевать, сколько ты брала, плевать, для чего, проговорил я, сглотнув. Её глаза. Как же давно я их не видел.

Как же сильно я по ним скучал. В них была вся её боль, вся её сила, вся её нежность. Я смотрел в них, и внутри меня что-то надламывалось.

Я выпрямился, мышонок обняла себя за плечи.

— Можешь оставить себе, произнёс я, и в моём голосе не было ни грамма тепла.

— Обратно я не приму. Если не оставишь, выброшу к чертям. Помни, на каком условии ты здесь, если хочешь и дальше жить рядом с сыном.

Она тут же вскинула голову, её глаза расширились.

— Я не узнаю тебя, прошептала она, и в её голосе звучала боль, смятение, отчаяние.

— Я не думала, что ты такой. Ты был другим, шепотом произнесла она.

Я закрыл глаза, пытаясь подавить в себе то, что просыпалось. Слабость, жалость, что-то ещё, что я боялся признать.

— Его никогда не было, ответил я, и мой голос звучал глухо.

— Я всегда был таким. Если ты видела что-то другое, значит, ты ошибалась. Помни, кто я.

— И ты помни, кто я, Хьюго, её слова, врезались в самое сердце. Я остановился, но не обернулся.

С грохотом захлопнул за собой дверь, и в порыве ярости несколько раз ударил кулаком в стену, пытаясь заглушить боль, которая разрывала меня изнутри.

Я не могу её желать. Не могу. Пытался донести это до себя, но тщетно. Мои чувства, моё сердце, всё кричало об обратном, разрывая меня на части.