Вернуть истинную

Глава 7

Мэдисон

Я смотрю на эту картину, и сердце сжимается до невыносимой боли. Не ожидала его увидеть, совсем не ожидала, что он приедет, и уж тем более, что спасёт.

Моё тело пронзает дрожь.

Смотрю на Хьюго, желваки ходят по его лицу, выдавая внутреннюю борьбу. Он удивлён, смотрит на нашего сына, пристально, глубоко.

А моё сердце, казалось, остановилось вовсе, когда наши глаза встретились, пересеклись.

Я замерла, в оцепенении, а слезы катятся по щекам, совершенно неконтролируемые, горячие дорожки на холодной коже.

Приехал. Он приехал. Как же он изменился. Стал шире в плечах, мощнее, сильнее, его фигура излучала такую первобытную силу, что от одного его взгляда я дрожу, как осиновый лист.

Мои чувства, которые я думала, что угасли давным-давно, вспыхнули вновь, только сильнее и мощнее, обжигая изнутри.

Сердце кровью обливается, ведь я не могу выдержать этого, просто не могу. Не будет мне пощады от него, никакой.

Я это знаю. Знаю по тому, как он смотрит на меня, по тому, как его губы сжаты в тонкую линию.

Резко Хьюго вновь взглянул на меня, и весь воздух испарился из лёгких, когда он приподнялся, его взгляд был подобен испепеляющему огню.

Хотелось спрятаться от него, провалиться сквозь землю, чтобы не было так больно.

Он зол. Как же Хьюго зол. Это ощущалось в каждом его движении, в каждой черточке лица, в натянутых до предела нервах.

Он преодолел между нами расстояние с неимоверной скоростью. Я смотрю под ноги, на него не решаюсь, просто не могу поднять взгляд.

Целый год не видела его, целый год не было никаких писем, ни единой весточки.

А сейчас он здесь, передо мной, ждёт ответов от меня, на которые я просто не смогу ответить. Не могу же ему сказать, что всё это время я была в опасности, что болела, скрываясь от всех.

Просто не имею права взваливать на него эту тяжесть.

— Это мой ребёнок, — прорычал он, его голос был низким и глубоким, словно рык хищника, смотря со злобой прямо на меня.

Слезы уже лились из глаз, совершенно не контролируемые, заливая лицо.

— Отвечай на вопрос! — новый крик, полный боли и ярости, раздался в округе.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло, видя, каким взглядом он смотрит на моего сына. Нашего сына.

— Ты скрывала от меня моего ребёнка?! — прорычал он, и это был уже не просто вопрос, а обвинение, тяжёлое, сокрушительное, которое разрывало меня на части.

Я зажмурилась, когда плач Ника,усилился, пронзая моё сердце насквозь.

Моё материнское сердце рванулось к сыну, я потянулась к нему, но Хьюго, словно невидимая стена, не дал мне это сделать. Его рука, сильная и твёрдая, преградила путь.

— Это мой сын, — низкий, глубокий рык раздался с его губ, и этот звук заставил меня вздрогнуть. Я сглотнула, собираясь с силами, чтобы взглянуть на него.

Как только это сделала, пошатнулась. Мои колени чуть не подогнулись.

Столько злобы, столько ярости и гнева бушевало в его глазах, что казалось, они вот-вот выжгут меня дотла.

Но сквозь эту ярость пробивалась столько боли, которая пробирала меня до костей, заставляя внутренности сжиматься.

Я слабо закивала головой, понимая, что скрыть правду всё равно не получится. Он понял. Уже сам понял, что Ник — его сын. Каждая его клеточка кричала об этом.

На его лице появился оскал, не улыбка, а именно оскал, полный горечи и предательства. Он вновь взглянул на Ника, словно пытаясь впитать каждую черточку лица ребёнка.

Я же смотрю на него, изучаю каждую линию его лица, каждый напряжённый мускул, пытаясь уловить хоть каплю старого, знакомого Хьюго.

— Ты намеренно скрывала его от меня, — его голос был суров и непоколебим, каждое слово словно удар.

Я взглянула на то, как он еле сдерживает себя, как тяжело вздымается его грудь, как напряжены его челюсти.

Что я могу сказать в своё оправдание, если его нет? Нет ни одного слова, которое могло бы облегчить его боль или объяснить мои действия.

Моё горло сдавило, а слова застряли где-то глубоко внутри.

Я закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от его взгляда, от его обвинений, от собственного бессилия.

Глубокий, прерывистый вздох вырвался из моей груди, полный отчаяния и сожаления.

— В глаза мне смотри, — его строгий тон, жестокий и серьёзный, пронзил меня насквозь, как ледяной клинок.

Он звучал так, что в груди всё сжалось, а горло пересохло. Я сглотнула, чувствуя, как дрожит подбородок, и, повинуясь инстинкту, медленно подняла взгляд, выполнив его условие.

Стоило мне взглянуть в его глаза, как я утонула в них, словно в бездонной пропасти. Эти омуты, когда-то полные тепла, теперь горели холодным пламенем.

"Скучала," — эта мысль пронзила меня, словно вспышка молнии, незваная и жгучая. Я не ожидала его увидеть здесь, в такой ситуации.

Не так представляла нашу встречу, совсем не так.

Моё сердце сжимается до физической боли, я вся трясусь от его взгляда, от его невысказанного осуждения.

Ненавидит. Чувствую. Чувствую, что ненавидит меня всей своей душой.

— Отдай мне сына, — прошептала я, переборов себя, собирая последние крохи мужества.

Мой голос был хриплым, едва различимым, но я всё же произнесла эти слова, видя, как его глаза загорелись ещё сильнее, словно два уголька, раздуваемых яростью.

Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, решительный, и я дёрнулась, отшатнувшись, не желая касаться его, не желая ощущать его близость.

Он тоже виноват, ведь он понимал, что такое может случиться. Что могла сделать я в той ситуации.

Я выдержала его взгляд, но чего это стоило! Каждое мгновение казалось вечностью, наполненной болью.

Я чуть не упала от того, насколько это было больно и страшно.

—Ты его не получишь, пока я не разберусь во всём, — его слова, холодные, прозвучали как окончательный приговор.

С этими словами он резко развернулся, его мощная фигура двинулась в сторону.

Моё сердце пропустило удар, а тело самопроизвольно дёрнулось, задрожало, охваченное ледяным ужасом. Отнять у менясына? Нет, этого я не вынесу.

Удивлённая его ответом, ошеломлённая, я последовала за ним, еле поспевая.

Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались от слабости, но я не позволяла себе отстать.

Однако заговорить не решалась, ведь мне было так плохо от этой гнетущей слабости, от пронизывающей боли в каждом мускуле.

Но я не покажу ему, не могу, просто не могу, чтобы он увидел мою уязвимость.

Хьюго был слишком быстрым, его шаги были уверенными, несгибаемыми. Ему совершенно не волновало, что происходило со мной. Иду ли я за ним? Не отстаю ли?

Моя сорочка была вся промокшая от пота и слез, вся испачканная грязью, как и я сама.

Слезы жгли глаза, оставляя на щеках соляные дорожки, но я держалась, стиснув зубы. Что он хочет узнать?

Почему он такой резкий, почему так смотрит, что душа болит от каждого его взгляда? Ведь его холод и безразличие, его отстранённость причиняют мне боль больше всего на свете, пронзая сердце острее любого ножа.

Солнце уже светало, пробиваясь сквозь кроны деревьев, когда я остановилась около старого, могучего дерева, моё дыхание прерывалось.

Перед собой я видела его широкую, неприступную спину.

Год. Целый год я не видела его, а теперь не знаю, как вести себя рядом с ним, когда он стал таким.

Безжалостным, обвиняющим, ледяным и абсолютно отстранённым. В нём не осталось ни капли того тепла, той заботы, которую я помнила.

И эта новая, чужая его сторона пугала меня до глубины души.

Мы дошли до деревни, и я зажмурилась, стоило увидеть Захария и Глинду, стоявших у порога своей хижины.

Их глаза округлились, когда они увидели Хьюго. В их взглядах читалось и удивление, и страх, и нечто вроде глубокого, неосознанного сожаления.

— Ты знал?! — крик Хьюго обрушился на Захария, как удар грома, полный ярости и предательства. Я дёрнулась, испуганно вздрогнув, видя, как

Захарий выругался сквозь зубы, но выдержал взгляд Хьюго, не отводя глаз, хотя в них читалось нечто вроде вызова.

— Знал, и что ты мне сделаешь? — тон Захария был вызывающим, но в нём слышались нотки усталости, отчаяния.

В этот момент Глинда поспешила ко мне, её лицо было полно тревоги.

Она придерживала меня, когда я уже не могла стоять на ногах из-за невыносимой слабости. Моё тело дрожало, голова кружилась.

— Девочка моя, — прошептала она, её руки нежно обхватили меня, и я схватилась за неё, словно за спасительный круг, ощущая себя беспомощной, жалкой букашкой перед ним, перед Хьюго, чья ярость казалась безграничной.

— Ты знал, что у меня родился ребёнок и молчал?! Хьюго повторил свой вопрос, и в его голосе звучала не только ярость, но и глубокая, жгучая обида.

И тут к Хьюго вышел незнакомый мне мужчина, его фигура была крепкой, а взгляд — цепким.

Я сглотнула, наблюдая за тем, как он посмотрел на моего сына, на Ника, который был у него на руках.

Доля удивления появилась в его глазах, а затем он перевёл взгляд на меня, оценивающе, проницательно.

— Так нужно было, Хьюго, — резкий гортанный рык раздался от Захария, но Хьюго, казалось, не слушал.

Я не могу это выдержать, эту волну его гнева, его страданий.

Ведь я знала, предвидела, что у него будет именно такая реакция, что его боль будет так сильна.

— Решил поиграться со мной, насолить мне, — продолжал он вымещать свой гнев на Захарие, его голос был пропитан ядом.

Я с сожалением смотрела на Захария, ощущая себя такой виноватой, такой ничтожной.

Ведь как же они твердили мне, умоляли рассказать про сына, но я не могла, не смела, боясь за его безопасность.

— Я попросила его молчать, — выдохнула я, наконец найдя в себе силы признаться, взять вину на себя.

В ту же секунду спина Хьюго напряглась, его плечи стали ещё шире, ещё жестче.

Я же понимала, что не готова, просто не готова смотреть на него и видеть этот испепеляющий гнев из его глаз, который, казалось, мог сжечь меня дотла.