Вернуть истинную

Глава 4

Мэдисон

Я мягко укачивала сына, прижимая его к себе, вдыхая сладкий запах его кожи

Медленно покачиваясь из стороны в сторону, сама думала над тем, как же безвозвратно изменилась моя жизнь.

За окном уже темнело, и мне почему-то было очень неспокойно.

На душе тяжело, словно навалился огромный камень. Странное, неприятное предчувствие охватило меня, будто что-то должно произойти, что-то неотвратимое, но я не понимала что.

Сглотнула вязкую слюну, пытаясь успокоиться, убедить себя, что волноваться не о чем. Никто не знает, что я здесь. Никто не должен знать. Я просто сильно разволновалась. Это всё нервы, подумала я, но сердце продолжало колотиться где-то под рёбрами.

Ник закряхтел, нарушив тишину. Я тут же наклонилась над ним, моё сердце сжалось от беспокойства.

— Тихо, сынок, — прошептала я, стараясь успокоить его дрожащим голосом. Легонько погладила его по тёплой, маленькой ручке. По ночам он плохо спит, часто просыпается, кряхтит и плачет, и каждый раз это разрывает моё сердце на части. Я чувствую себя такой беспомощной в эти секунды.

Его глаза, большие и глубокие, внимательно следили за мной в полумраке комнаты. Заметила на его щечках крошечные ямочки, которые появлялись, когда он пытался улыбнуться или просто шевелился.

Глинда говорила, что он ещё маленький, для трехмесячного ребенка, а то и понятно. Мой малыш родился слабым, таким хрупким.

Захарий помогал. Они с Глиндой выходили меня, когда я заболела.

Поцеловав Ника в лобик, ощутив его тёплую, мягкую кожу, я осторожно, едва дыша, положила его на нашу скромную кровать.

Он уютно свернулся клубочком, тихонько засопев во сне. Сама же стала готовиться ко сну, стараясь отогнать дурные мысли. Взгляд невольно зацепился за мешок с монетами, лежавший на небольшой тумбочке.

Я вздохнула, тяжёлый вздох, полный смешанных чувств, и взяла его в руки. Снова отправил. Хьюго. Покачала головой, взвесив мешочек в ладони. Золото приятно оттягивало руку, и я чувствовала его холодную тяжесть сквозь ткань.

Подойдя к старому деревянному комоду, я осторожно открыла его, затем выдвинула тайный ящик, скрытый под двойным дном.

Внутри уже лежали такие же мешочки. Это были его деньги, которые он продолжал присылать, несмотря ни на что.

Для себя не брала ничего, кроме самой необходимой мелочи, только на нужды сына, на еду, на одежду, и все остальное , если понадобятся. Ну и для Глинды, конечно, за её помощь.

А для себя, для себя не смела. Я не имела на это права.

Убрав мешочек с монетами обратно в тайный ящик, я медленно закрыла его. Расплела длинную косу, позволяя волосам водопадом упасть на плечи, и провела по ним пальцами. Каждый жест был наполнен задумчивостью, взгляд устремлённый перед собой.

Рукав сам собой стянулся, обнажая предплечье. След от метки, нашей общей, той, что связывала нас, всё ещё остался. Едва заметные, почти стёртые, буквально пару росточков, еле виднелись на коже, но они были.

Они были напоминанием, постоянным, болезненным свидетельством того, что когда-то существовало.

Я зажмурилась, пытаясь отгнать воспоминания о нём, о его прикосновениях, о его голосе, о его взгляде. Нельзя. Запрещено. Я повторяла это как заклинание, чтобы удержать себя на грани.

Но в душе так хотелось узнать, как он там, как поживает, думает ли обо мне. Вряд ли. Если бы думал, не допустил бы этого. Не позволил бы нашей связи разорваться. Эта мысль пронзала насквозь.

Взглянула на сына, который мирно спал в и у самой сердце сжалось. Так сильно. Ведь Хьюго не видит его, не знает. От этого и больнее. Эта боль была самой острой, самой невыносимой.

Боль матери, которая лишила своего ребёнка права на отца, на часть себя.

Я обняла себя за плечи, словно пытаясь удержать ускользающее тепло, но холод внутри не отступал. Как бы ни пыталась себя обмануть, убедить, что всё забыто, что всё позади, но ничего не выходило.

Я люблю его. Эта мысль была как жгучий уголёк, который я пыталась спрятать глубоко внутри, но он всё равно обжигал, проникая в каждую клеточку. Я не должна его любить.

Но ничего не поделать. Моё сердце продолжало биться в унисон с его несуществующим ритмом, вопреки всему.

Это осознание пугало до дрожи.

Я боялась встречи с ним, как огня. Боялась увидеть в его глазах холод, гнев и злость, ведь наверняка они там будут.

Я была в этом уверена. Хьюго не из тех, кто простит такое, я скрыла его ребенка. Он не простит предательства. Я слышала, что по деревушке о нём ходят слухи. О его ярости.

Дотронулась до своих щек, которые горели только от одной мысли о нём. Глупая. Я мысленно отругала себя. Он давно тебя забыл, зачем ты ему нужна будешь? Неопытная девица, которая его даже ничем удивить не сможет.

Я была нелепой, неумелой, не соответствовала ему ни в чем. Почему он вообще должен думать обо мне, если он показал, что ему всё равно?

Значит, и мне должно быть. Я должна была быть сильной, гордой.

Но каждый раз, когда я пыталась убедить себя в этом, боль лишь усиливалась, обволакивая меня, затягивая в бездонную пучину тоски.

Осторожно легла рядом с сыном, ощущая его теплое, маленькое тельце. Я медленно поглаживала его по животику, пытаясь унять своё сердце, которое отчаянно колотилось в груди.

Я взглянула на его пухлые щечки, на милый маленький носик, который время от времени смешно вздергивался, на надутые губки, застывшие в безмятежном сне.

Он был таким крохотным, таким беззащитным, и в то же время таким прекрасным.

Моё сердце сжималось от нежности, смешанной с щемящей тоской.

Как бы отреагировал Хьюго, увидев его? Мой разум предательски подкинул этот вопрос, заставляя сердце забиться быстрее. Что бы он сказал? Полюбил бы? Эти мысли я не должна так думать.

Я зажмурилась, стискивая веки до боли, пытаясь отмахнуться от них, оттолкнуть прочь. Неправильно так думать. Неправильно.

Это лишь причиняло ещё больше боли, возвращая к тому, чего уже нет и, возможно, никогда не будет.

Но образ его лица, его возможной реакции, всё равно проникал в мои мысли, оставляя после себя жгучий след тоски и отчаяния.

Даже спустя несколько часов сон не шёл, как бы я ни хотела заснуть, просто забыться в спасительной пустоте. Уже была глубокая ночь.

Но ничего не получалось. Не могу, просто не могу. Казалось, что все прошло, что боль утихла, что чувства притупились, но нет.

Чувства к нему только усиливались, превращаясь в невыносимую тоску. Я скучала по нему, отрицать это было невозможно, как бы мне ни хотелось.

Вздохнула, пытаясь выдохнуть часть этой тоски, и ощутила, что сон, наконец, начинает брать вверх, окутывая меня.

Но в этот момент резкий, встревоженный голос Глинды нарушил наступающий покой.

— Мэдисон, там Захарий пришёл, пошли, — произнесла она, её голос был непривычно напряжённым.

Я потёрла глаза, пытаясь сбросить остатки дремоты, и взглянула на Ника, который мирно спал, его личико было безмятежным.

Накинув лёгкий халат на себя, мои руки дрожали, я спустилась вниз вслед за Глиндой, и тут же завидев Захария. Его лицо было бледным, глаза полны тревоги.

Я слабо кивнула ему головой, чувствуя, как его беспокойство передаётся мне.

— Здравствуй, Мэди, — начал он, его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово прозвучало эхом в голове.

— Прости, что так поздно. Но это срочно. Уходить тебе надо, бежать отсюда.

Я замерла, услышав это. Моё сердце забилось быстрее, заглушая все остальные звуки.

Холодный пот выступил на лбу.

— Что? — прошептала я, но мои губы едва слушались. В этот момент раздался резкий, требовательный плач Ника, который отрезвил меня, вернул в реальность.

— Воины Верховной близко, бежать тебе нужно, — его слова были как удар, тяжёлый, безжалостный.

Я сглотнула, и липкий страх мгновенно прилип к телу, сковывая движения, лишая возможности дышать.

Страх не за себя, нет. За себя я давно не боялась. Страх был за сына.

Ведь если она узнает, то просто отберёт у меня моего ребёнка, ведь в нем есть моя магия.

— Стража стоит наготове, но не пройдёт. Опасные существа вместе с нашими противниками. Боюсь, не смогут отбить, Захарий говорил быстро, его голос был напряжённым, наполненным отчаянием.

— Откуда она прознала про тебя, чёрт возьми! Он выругался, и я зажмурилась, сжимая ладони до боли. Каждый нерв кричал об опасности.

Мне стало невыносимо страшно. В груди резко заболело, словно тысячи осколков вонзились в сердце.

Мои ноги подкосились, и я осела на пол, не слыша, что творится вокруг.

Всё стало нечёткой, смазанной картиной, а звуки превратились в гул, сквозь который пробивались лишь странные, пугающие голоса, возникшие в голове.

«Мы идём за тобой»— слова эхом отдавались в сознании, обволакивая ледяным ужасом.

Слёзы хлынули из глаз, обжигая кожу, когда я почувствовала, как силы стремительно покидают меня, а слабость становится сильнее.

Тело стало ватным, сознание медленно, но верно, погружалось во тьму.

Не помню, как пришла в себя, но когда глаза открылись, я лежала на коленях у Глинды.

Её мягкая рука гладила меня по голове, пытаясь успокоить. Захарий шагал из стороны в сторону, его лицо было изборождено глубокими морщинами беспокойства.

— Давно у тебя так? — спросил он, остановившись и пристально посмотрев на меня.

Я сглотнула, виновато потупив взгляд. Мне было стыдно за свою слабость.

— С рождения Ника, — сказала я ему, и мой голос был охрипшим, осипшим, словно принадлежал не мне.

Я попыталась приподняться, но тело было таким тяжёлым, таким непослушным. Захарий нахмурился, его брови сошлись на переносице, выдавая глубокую задумчивость.

Сев на край кровати, я приняла протянутую Глиндой кружку с водой.

Холодная влага приятно обжигала горло, и я благодарно улыбнулась ей, пытаясь изобразить спокойствие, которое совсем не ощущала.

— И ты молчала? — голос Захария был негромким, но в нём сквозило столько укоризны, что я смутилась.

Слабо кивнула головой, дотрагиваясь до своего виска. Голова гудела . Всё тело ломило, каждый сустав ныл, а в глубине души стало не по себе.

Опять накатил этот пробирающий до костей жар, проникающий под кожу, несмотря на прохладу в комнате.

Захарий молчал, его молчание давило, нагнетая и без того напряжённую ситуацию.

Он лишь внимательно, изучающе смотрел на меня, и в его взгляде читалась смесь беспокойства и какой-то мрачной догадки.

Я же смотрела перед собой, пытаясь унять головокружение, которое накатывало волнами, заставляя мир плыть перед глазами.

Зажмурилась, сжимая край кровати побелевшими пальцами, пытаясь хоть так удержаться за реальность, зафиксировать своё ускользающее сознание.

Каждая минута была наполнена тревогой, а слабость лишь усиливалась, предвещая что-то ещё более пугающее.

— Слишком быстро, — пробурчал он что-то себе под нос, его взгляд стал отстранённым, сосредоточенным.

— Нужно собираться. С твоим состоянием разберёмся попозже, когда будешь в безопасном месте, а пока.

Он не успел договорить. Резкий крик, пронзивший тишину ночи, и алое зарево огня, которое виднелось сквозь окно, из-за деревьев.

Я замерла, ощущая такое знакомое, но в то же время пугающее тепло. Мой огонь.

Моя сила, которая была мне не подвластна, просыпалась, но несла с собой не спасение, а разрушение.

И этот огонь был не в моих руках, он был лишь предвестником приближающейся катастрофы.

— Не стой столбом, бери сына и беги! — крикнул Захарий, его голос звучал как приказ, пронизанный отчаянием. Он буквально вывел меня из в шока.

Я дрожащими руками осторожно укутала Ника в мягкое покрывало, прижала его к груди, чувствуя такой всепоглощающий страх, что даже двигаться было невыносимо тяжело. Ноги приросли к полу.

— А вы? — прошептала я, мой голос дрожал. Следующие взрывы сотрясли землю, уже совсем поблизости.

— О нас не беспокойся, беги ты! Сына своего береги, береги его, слышишь! — меня буквально толкнули к выходу. Это был не жест.

Ноги не слушались, казались чужими, ватными, но инстинкт самосохранения и, главное, инстинкт материнства взял верх.

Сильнее прижимая сына, я побежала из дома, вылетев на улицу.

Вокруг царил хаос: толпы людей пытались остановить то, что происходило, но их попытки были тщетны.

И всё это из-за меня. Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с едким дымом, стоило мне пробежать немного в лес.

Из-за спешки, из-за паники, я даже переодеться не успела, выбежала в одной тонкой сорочке и лёгком халате.

Но это не волновало меня. Ничто не имело значения, кроме маленького комочка в моих руках.

Я сильнее прижимала сына к себе, молясь про себя, чтобы не было погони, чтобы они не нашли нас. Я просто не успею, не смогу.

Не смогу защитить его, когда сама так слаба, когда ничего не могу сделать против своей же магии, которую использовать мне нельзя.

Часто дыша, сбивая ритм сердца, я остановилась у первого дерева, чтобы немного отдышаться.

Лёгкие горели от бега, а ноги отказывались держать. Ник заплакал, его тоненький голосок прорезал ночную тишину, а вместе с ним мне самой хотелось плакать, кричать от бечая.

— Тише, сынок, пожалуйста, тише, родной, — прошептала я, голос дрожал, а глаза были полны слёз.

Ощущала свою беспомощность, такую всеобъемлющую, давящую на меня невыносимым грузом.

Как же я могла защитить его, если сама была так уязвима?

Я зажмурилась до боли, прикрывая ладонью крохотную головку Ника.

Моя голова моталась из стороны в сторону, словно я пыталась отмахнуться от навязчивых, леденящих кровь мыслей.

Страшно. Стало так страшно, что все внутренности сжались в болезненный узел.

Что, если я не успею?

Что, если меня поймают?

Что, если случится непоправимое, и я потеряю его?

Разве смогу я справиться одна, без чьей-либо помощи? Смогу ли не подвести своего сына, не обречь его на страшную судьбу? Эти вопросы жгли мозг, выжигая последние крупицы надежды.

Нет пронеслось в моей голове. Я должна его скрыть, должна спастись во что бы то ни стало.

Он не должен достаться моей тётке.

Она не должна узнать о нём, о его существовании. Это было единственное, что давало мне силы, единственная мысль, которая не позволяла упасть и сдаться.

— Всё будет хорошо, сынок, — прошептала я, целуя его в макушку, вдыхая родной запах.

Мои губы дрожали, и нервная улыбка появилась на лице, кривая, вымученная, но всё же улыбка.

Собравшись с последними силами, заставляя ноющие мышцы двигаться, я побежала дальше.

Страх сковывал каждый шаг, отягощал каждый вздох, но я должна была сделать всё возможное.

Ради него.

Мои лёгкие горели, горло першило от пыли и едкого запаха гари, а каждая ветка, хлеставшая по лицу, только подстёгивала мою отчаянную решимость.