Вернуть истинную

Глава 2

Хьюго

Взгляд, острый как кинжал, пригвождает одного из моих воинов. Я чувствую, как напрягаются мышцы, как внутри клокочет тёмная энергия.

Тренировку никто не отменял, даже если я был не в настроении.

А я всегда не в настроении. Это стало моей второй натурой, вечным мрачным спутником, который лишь усилился после, после всего.

— Ну что, готов? — крикнул я, и мой голос прогрохотал по тренировочному двору, заставляя парня дрогнуть.

Малец. Он ещё не знает, что значит сражаться по-настоящему, с той яростью, что кипит во мне.

С первым же вдохом я перевоплотился в своего волка.

Шерсть прорезалась сквозь кожу, кости ломались и срастались заново, а мир вокруг мгновенно обострился.

Каждый запах, каждый шорох, каждая капля страха, исходящая от этого юнца, била по рецепторам.

Чувства обострились до предела ещё вчера, после того, как она снова появилась в моей жизни, и теперь эта дикая, неконтролируемая энергия рвалась наружу.

Я приготовился, когда воин бросился в бой.

Отступил с грациозностью хищника, давая ему ложную надежду, возможность хоть как-то задеть меня.

Мои волчьи глаза, полные дикой мудрости, наблюдали. Я изучал каждое его движение, каждый удар, каждую ошибку.

Его техника была неуклюжа, предсказуема. Но он имел хороши навыки, если будет тренироваться ещё больше то станет хорошим бойцом.

И вот настал уже мой черёд.

Парень совсем выдохся, его удары стали медленными и отчаянными, он не смог достать до меня.

Одним молниеносным движением я опрокинул его на землю, а затем, не издавая ни звука, лишь силой своей воли, мысленно приказал ему подчиниться.

Тот заскулил, жалкий, почти детский звук, стоило мне это сделать. Его тело мелко дрожало под моим невидимым давлением.

Я вернулся обратно в облик человека, ощущая, как горячая волна дикой силы отступает, оставляя лишь послевкусие горечи.

Сплюнул в сторону, часто дыша. Для меня это разминка, когда для них целый бой.

— Прошёл. Следующий! — крикнул я, не дожидаясь, пока этот встанет.

Несколько часов провёл на тренировке, истощая себя до предела, пока не почувствовал, что гнев немного отступил, уступая место лишь вымотанной усталости.

И всё равно, единственный образ, её желанный образ, не уходил из головы.

Она не уходила. Я сжал кулаки до побелевших костяшек, впиваясь ногтями в ладони.

Не хотел думать о ней, не смел. Не хотел вспоминать о том, что могло быть, о том будущем, которое я сам разрушил.

Целый год. Ровно год прошёл с того дня, когда она уехала, когда мы расстались, когда я, как идиот, отпустил её.

Отпустил, зная, что это будет стоить мне всего.

Я взъерошил свои волосы, чувствуя, как внутренняя агоняя бурлит внутри меня, съедает изнутри.

Выхватил ножи, сжимая рукояти так сильно, что они, казалось, должны были сломаться.

Помню, как дурак, пришел к её комнате а последни день, не решаясь зайти.

Знал, что она не спит, знал, что её терзают те же мысли.

Вместо того, чтобы уйти, просидел под её дверью целую ночь в тот день. Зачем?

Просто мне было это необходимо.

Как не зашёл тогда? Не знаю, как смог остановиться. Что-то внутри кричало, рвалось к ней, но я заглушил этот порыв, заковал его в цепи своей упрямой гордости.

Не мог я выдержать того, что творилось внутри, того обжигающего пламени, которое готово было испепелить меня изнутри.

Я прав, я всегда прав, я не должен иметь слабостей, не должен был пасть перед ней. Но все-таки это случилось.

Думал, что станет легче, если я не выйду проводить её. Что если не увижу, то боль будет не такой острой, что сердце не разорвётся на части.

Но сделал только хуже. Для себя в первую очередь. Ведь сам следил за каждым её движением из своего проклятого укрытия.

Видел, как она садилась в повозку, как её плечи дрожали, как она резко обернулась, словно почувствовала мой взгляд, моё присутствие.

Видел, как ей было больно, как блестели слёзы на её глазах. И видеть это было не выносимо.

Но так было лучше, говорил я себе. Лучше для всех. Ложь.

Доложили, что все мои подарки принимать не стала, все осталось лежать ровно так, как и принесли. Все украшения были осталены, все платья. Служанки сказали, что она взяла все самое простое, это злило. Ведь я четко ей дал понять, что это в моей власти, но она поступила по своему. Отправляю ли я деньги, каждый месяц, много, не экономлю на ней нет. Пусть живет в достатке.

Лучше не стало.

Она уехала, и без неё я стал лютовать. Моя ярость, которую я прежде как-то сдерживал, вырвалась наружу.

Никто не смел связываться со мной, никто не смел что-то мне говорить в ответ. Они видели моё состояние – глаза, полные дикого огня, сжатые челюсти, готовность разорвать любого, кто посмеет приблизиться.

И молчали, всё, до единого. Приказал не напоминать о ней.

Я думал, что смогу справиться, пережить это, забыть. Но не смог. Не смог даже до сих пор. Сердце ноет, болезненно сжимается при каждом воспоминании.

Я думал, что остался прежним, чтоничего не может меня изменить, но она смогла.

Все мысли только о ней, о её уходе, о её глазах.

Ничего не помогало заглушить эту боль, эту тоску, что грызла меня изнутри, превращая в зверя.

Я сглотнул, сухой ком застрял в горле, и, выругавшись про себя, начал метать ножи.

Лезвия со свистом рассекали воздух, впиваясь в деревянный щит с глухими ударами. Один. Второй. Третий. Точные, смертоносные броски, доведённые до автоматизма.

Но всё это было впустую, совершенно без толку.

Руки двигались, тело работало, но разум отказывался подчиняться.

"Не думай о ней, — приказывал я себе, стискивая зубы.

— Не смей думать". Но её образ, как заноза, глубоко сидел под кожей, отравляя каждую мысль, каждый вдох.

Я даже убрал слежку с того места, где она живёт. Отдал приказ,чтобы молчали, чтобы не упоминали о ней.

Делал это, чтобы не терзать себя каждый раз вопросами, чтобы не слышать новостей, которые могли бы снова разбередить рану.

Но и это не помогло.

Я не знаю, какая сила держит меня, чтобы просто не сорваться, не поехать к ней, не взглянуть хоть один раз, не убедиться, что она жива и невредима.

Каждый день — это битва с самим собой, с этим диким, необузданным желанием.

Ведь в груди так ноет. Не просто болит – ноет. Словно что-то оборвали, словно чего-то не хватает, жизненно важного.

Словно я что-то упускаю, что-то невероятно значимое, но не могу понять что именно.

Это чувство появилось три месяца назад.

В тот день моё нутро обострилось до предела, я чувствовал прилив такой дикой, незнакомой силы, такую странную, внезапно образовавшуюся связь.

Она была настолько мощной, что выдержать её, казалось, невозможно.

Мой зверь внутри ревел, метался, сходил с ума от этой новой, необъяснимой энергии.

Но я справился, подчинил её, заставил смириться.

Теперь это чувство со мной всегда, постоянно, пульсирует во мне, не давая покоя.

Мой волк внутри теперь мечется, словно взаперти, предчувствуя что-то, чего я ещё не постиг. Он сходит с ума. А вместе с ним схожу с ума и я.

Я зажмурился, тяжело и часто дыша, глядя на творение своих рук. Замок. Огромный, величественный, возвышающийся над окрестностями, отстроëнный заново с нуля моей волей и силой.

Но даже здесь мне нет места. Всё чаще я провожу время на улице, под открытым небом, пытаясь убежать от этого гнетущего ощущения.

Стены давят, они дышат её прошлым, ведь здесь, в старом замке, выросла она.

Нашёл в кабинете её отца старые портреты.

Один за другим я просматривал их, от самого детства.

Мэди. Её имя эхом отдавалось в моей голове, заставляя сердце болезненно сжиматься.

Я сглотнул, пытаясь отогнать эти мысли, эту обжигающую тоску, но они въелись в меня.

Всё кончено, говорил я себе. Мы никто друг другу. Чужие.

Но принять это, чёрт возьми, принять это решение – тяжелее всего на свете.

Оно разрывает меня на части. Ведь я до сих пор помню отголоски той ночи, когда она была моей, полностью моей.

Помню тепло её кожи, шепот моего имени из ее уст, огонь в её глазах. Сглотнул снова, подавляя вспыхнувшее желание разбить всё вокруг.

Я должен смириться. Должен успокоиться, в конце концов, заглушить этот бесконечный вой внутри.

Но не выходит. Теперь я понимаю Логана, который не мог думать ни о чем, кроме своей Серены.

Теперь я его понимаю до последней клетки своего существа. Ведь сам оказался в такой же ловушке.

Её образ гоняю я изо всех сил днем, пытаясь стереть из памяти, затолкать поглубже.

Но ночью она приходит ко мне. Я вижу её так ясно, так ощутимо, что кажется, можно протянуть руку и коснуться.

И эта пытка невыносима, она хуже любого физического наказания.

Храню ли я ей верность? Да, храню. Не было никого после неё. Не мог.

Даже не пытался никого найти, никого подпустить. Ведь обещал ей, обещал себе.

Скинув с себя рубаху, швырнув его на землю я направился в замок.

Каждый шаг отдавался глухим стуком, разносясь по опустевшему двору. Злость.

Она не отпускала. Тяжёлая, вязкая, она кипела во мне, словно раскалённая.

Но эта злость была не на мир вокруг. Она была на себя.

На свою слабость. На то, что даже сейчас, после всего, её образ не давал мне покоя, просачиваясь в каждую мысль, в каждый нервный импульс.

"Прекрати! — рычал внутренний голос, заглушая здравый смысл.

— Не думай о ней!"

Но стоило только попытаться, как её глаза, её улыбка вставали перед глазами, живые и нестерпимо реальные.

Я заставлял себя верить:

"Я поступил правильно. Ей не место рядом со мной".

Эти слова должны были принести облегчение, но лишь глубже впивались в сердце, как острые осколки.

Она слишком нежная для меня. Слишком хрупкая, слишком светлая.

Я пытаюсь убедить себя, что это было актом высшей заботы, а не трусости.

Но даже сам себе я верил с трудом.