Вернуть истинную

Глава 39

Хьюго

Больно, как же больно было за неё. За мою мышку, которая всё это держала в себе, которая жила с этим кошмаром с самого детства.

Что она пережила. Как она вообще смогла после всего этого сохранить в себе эту внутреннюю чистоту, эту почти детскую доброту, которая так явно сквозила в каждом её жесте, в каждом взгляде? Как она вообще разговаривала со мной,зная, кто я?

Я молчу, лишь крепко сжав челюсти, стараясь не выдать бурю, бушевавшую внутри. Я даю ей время прийти в себя, выплакаться, освободиться хотя бы от части той невыносимой тяжести, которую она носила в себе все эти годы.

Её хрупкие плечи сотрясались от рыданий, а меня штормит. Меня буквально разрывает на части от противоречивых эмоций. Я, чёрт возьми, не ожидал услышать ничего подобного.

Я непроизвольно рыкнул, низкий, гортанный звук вырвался из моей груди.

Как тут, мать его, держаться, когда внутренний волк рвётся наружу, требуя крови, требуя отмщения за неё.

Она тоже жертва. Такая же жертва, как и я. Моего отца убила ведьма, разрушив мою семью, мою жизнь. Её родителей растерзали волки, оставив её сиротой, с вечным шрамом на сердце.

— Как ты выбралась оттуда? Мой голос был низким, почти рычащим, каждое слово, казалось, высечено из камня. Я поднял её лицо за подбородок. Взгляд требовательно впился в её глаза, пытаясь прочесть там все невысказанные ужасы.

Она судорожно сглотнула. Её глаза наполнились влагой, но она отчаянно старалась удержать слёзы.

— Мой фамильяр мне помог, прошептала она, и в её голосе звучит такая щемящая тоска.

— Тири появилась именно тогда. Я смутно всё помню, всё как в тумане было.Её взгляд блуждает, словно она пыталась ухватиться за ускользающие обрывки памяти.

— Меня нашли воины Верховной, забрали к себе, продолжила она, и в её тоне теперь звучала глубокая, въевшаяся усталость.

— Заточив в замке до того момента, пока не пришёл ты, она грустно, почти безнадежно улыбнулась, и эта улыбка была полна горечи и боли.

Я оскалился, в этот момент я в полной мере осознал, что её боль была гораздо сильнее моей. Моя собственная рана, хоть и глубокая, казалась ничтожной по сравнению с её бездонной пропастью.

У меня была мать, был брат, были те, кто любил и кого я любил.

У неё не было никого. Ни одного родного лица, ни одной души, которая могла бы разделить её бремя. Она была одна, совершенно одна в этом огромном, холодном замке, словно птица с подрезанными крыльями в золотой клетке.

— Твой голос, начал я, слова застряли в горле, потому что сама мысль об этом была невыносима.

Она кивнула, словно ожидала этого вопроса, и тяжело, сдавленно вздохнула.

— После этого я замолчала, её голос был едва слышен, прерываемый новым наплывом воспоминаний.

— Пытались как-то привести меня в чувство, но ничего не вышло. Она покачала головой, и в этом движении было столько безысходности.

— Я замкнулась в себе, запечатала себя внутри, не подпускала никого, закончила она вытерла глаза.

— Ты единственный, кого я не боюсь, Хьюго, услышал я её слабый голос, эхом отдающийся в моей груди. Я скрипел зубами, пытаясь сдержать рвущуюся наружу ярость. Хотелось крушить всё, ломать, уничтожать.

Ведь как же ей было больно, как же ей нужны были родители в таком возрасте, когда мир должен быть полон света и беззаботности, а не страха и одиночества.

Я взял её лицо в ладони, чувствуя, как каждая клетка моего существа разрывается от нежности и боли. Моя нежная, моя ранимая девочка.

— Ты не виновата, слышишь? — сказал я, вкладывая в слова всю свою силу, чтобы она поняла, чтобы она поверила.

— Ты была лишь ребёнком, маленькой девочкой. Ты не могла ничего сделать, мышонок.

Я вижу, как она слабо кивает, её глаза, всё ещё полные слёз, смотрят на меня с какой-то новой, трепетной надеждой. У неё никого нет, кроме меня. Я должен дать ей всё, всё, что захочет, что пожелает. Должен стать для нее всём.

— Никогда не смей винить себя, прозвучал мой голос, твёрдый и настойчивый.

— Не позволю, слышишь? Ещё раз услышу. Я смотрю ей прямо в глаза.

— Ты не виновата ни в чём.

Я осторожно смахнул её слёзы, чувствуя, как каждая слезинка обжигает мою кожу. Прижался губами к её щеке, вдыхая тонкий аромат её кожи, и стал тихонько покачивать её в своих руках, словно укачивая младенца. Время шло, и постепенно её рыдания стихли, оставив лишь тихие всхлипы.

— Спасибо, прошептала она, прижимаясь ко мне ещё ближе.

— Мне стало легче. Я никому не рассказывала, а тебе лишь смогла открыться.

Признание её доверия было для меня наградой. Но вместе с этим пришло и острое, почти болезненное желание. Желание спрятать её ото всех, наслаждаться её нежностью, её хрупкостью, ею полностью.

Но я понимаю, что наша уединённая минута закончилась. Нам нужно было возвращаться к сыну, который ждет нас.

Мэди несколько секунд просто смотрит на меня, так пристально, с волнением. Её глаза, полные тревоги, изучают каждую черточку моего лица.

— Хьюго, она замялась, сглотнул, слышать моё из её уст.Я ещё сильнее сжал её в своих руках, притягивая к себе, словно пытаясь защитить ее.

— Что, что стало с твоим отцом, спросила теперь уже она. в её голосе звучит не просто любопытство, а глубокая, неподдельная потребность знать, разделить со мной эту тяжесть.

Вопрос, который она задала, был словно удар под дых. Я зажмурился, пытаясь оттолкнуть непрошенные образы, которые тут же всплыли в памяти

Один-единственный вопрос, и я уже сбит с толку.

— Расскажи мне, её голос был настойчив, полон мольбы.

— Я хочу это знать, мне это важно. Она сглотнула. Я снова зажмурился, пытаясь собрать мысли, побороть волну воспоминаний, которая грозила накрыть меня с головой.

Приподнялся, подходя к окну. Послышался шелест, мышка подошла ко мне из-за спины.

— Хочешь знать, мышонок? — Я спросил шёпотом, мой голос был хриплым, едва различимым.

— Мне было пять, начал я, и голос звучал странно, чуждо, словно принадлежал не мне, а тому маленькому мальчику из далёкого прошлого.

— Маленький мальчик, оборота ещё не должно было быть. Мы с отцом и другими волками пошли в лес, учить меня охотиться. Я усмехнулся, горько, безрадостно.

— Этот день запомнился мне на всю мою жизнь. В памяти всплыли яркие, почти осязаемые картины: солнечный свет, смех отца, его крепкая рука в моей маленькой.

— Мы разминулись, он шёл впереди меня, уверенный и сильный. Обернулся, чтобы подарить мне свою улыбку. Я ответил ему тем же, прежде чем, на нашем пути не появились ведьмы.

Мой голос резко сорвался, превращаясь в глубокий, утробный рык, сотрясающий грудь, полный ярости и бессилия перед тем, что произошло.

Каждая клеточка моего тела напряглась, мышцы задеревенели от невыносимого воспоминания.

Она стала нежно гладить меня, её прикосновения были утешением.

— Папа ничего не успел предпринять, даже обернуться.

— Удар попал прямо на него, он упал замертво.

Эта растерянность, этот детский страх и отчаяние полностью захватили меня. Я думал, что не может быть так. Что он встанет, но он лежал, даже не шевелился.

Я же стоял как вкопанный, руки сжались в кулаки, — меня хотели унести, но я не дался. Хотели спасти наследника, но разве я мог оставить его, мог бросить.

— В тот момент, когда ведьмы попытались убить и меня, но что-то внутри оборвалось. Оборот резко произошёл, не контролировал себя, я зарычал, вспоминая ту первобытную ярость, захлестнувшую меня.

— Нужно было защищаться, я видел, как трудно даётся стае, видел, что ещё немного и никого в живых не останется. Это и подстегнуло меня. Из-за боли и злобы я обернулся, мой голос был низким, почти звериным рыком, — ничего не имело значения.

Только отомстить за своего отца, убить тех, кто так жестоко его убил.

Я чувствую, как мои мышцы напрягаются, словно я снова переживаю тот оборот, ту трансформацию, когда тело ломалось и перестраивалось, повинуясь первобытной ярости.

— Я не помню всего, продолжаю я.

— Но когда очнулся, увидел, что все лежат замертво. Картина была ясной, ужасающей: тела ведьм, разбросанные по земле, их искаженные лица. А люди отца смотрели на меня с ужасом.

Я закрыл глаза, вспоминая их лица – смесь шока, страха и какой-то странной, невысказанной гордости.

— А то и понятно: маленький мальчик, а совершил такое. Все бы испугались. Я горько усмехнулся. Грудь сжалась от боли, от осознания того, что в тот день я потерял не только отца, но и часть себя, того невинного мальчика, которым был до трагедии.

Я замолчал на мгновение, тяжесть воспоминаний давила на грудь.

— Но обернуться сам уже не мог, слишком мал был. И тяжело мне было, сознание сгущались, волк взял надо мной вверх. Он чувствовал потерю своего вожака, чувствовал потерю своего отца.

От этого было больнее всего. Я хотел спрятаться, чтобы не видеть, не слышать. Я не хотел это чувствовать, поэтому и закрылся в себе.

Мой голос снова стал тише, почти шепотом.

— Я упал на своего отца, не в силах больше стоять на лапах. Я чувствовал его неподвижность, и это было невыносимо. Я видел его глаза, видел, что он не дышит. Но отчаянно не хотел в это верить. Остался лежать с ним, пытаясь почувствовать вновь его тепло, пытаясь хоть как-то доказать, что это всё неправда. Но глубоко внутри я знал, что это всё, что его больше нет.

— Не помню, сколько там пробыл, пока голос матери не привёл меня в чувство. Как она нашла меня там, среди мертвых ведьм и безжизненного тела отца, я не знал, но её голос вытащил меня.

— Тогда обернулся обратно, она могла потерять меня, но я понимал, что этого она не переживёт. Слишком большая утрата. Она была истинной моей отца. Связь оборвалась, как и часть души умерла.

Не знаю, как она держалась всё время, пока растила нас с братом. Я закончил свой рассказ, и тяжесть повисла в воздухе.

Руки Мэди сильнее сомкнулись на мне, её объятия стали ещё крепче, почти отчаянными.

Её прикосновение было пронизано дрожью, я чувствую её собственное потрясение, её глубокое сострадание. Это было не просто объятие, это был безмолвный крик боли за меня.

Мы молчим, потому что воспоминания нахлынули с головой, захлестывая нас обоих.

Внезапно мышка встала напротив меня. Она стала гладить мои руки, затем обнимать меня, её объятия были такими нежными, но крепкими. В её глазах стояли слёзы и волнение.

— Мне очень жаль, что так получилось, Хьюго, очень жаль, шепчет она, и её голос был полон искреннего сострадания.

Я усмехнулся, но это была горькая усмешка, лишённая всякой радости, лишь отражение той иронии судьбы, что связала нас.

— Твои сородичи убили моего отца, я произнёс это медленно, каждое слово было выковано из боли, — мои — твоих родителей. Истина была жестока, пронзительна.

Я сжал её сильнее, притягивая к себе, чувствуя её дрожь, которая прошла сквозь меня. Она уткнулась мне в грудь, плача снова, её тело сотрясалось от всхлипов, и я крепче обнял её, пытаясь дать ей хоть какое-то утешение.

— Он должен был научить меня обороту, должен был показать всё, рассказать про обычаи, но его не было, продолжил я, и в моём голосе звучала глухая боль от утраченных возможностей, от отсутствия отца, который должен был быть моим наставником.

Я сжимаю её сильнее, как будто в этом объятии мог найти утешение и для себя, и для неё.

— Я понимаю тебя, её голос был приглушённым, потому что она всё ещё прижималась к моей груди, продолжала плакать.

— Ведь мои родители должны были обучить меня силе, контролировать свою магию. Я выросла без любви, я бы была бы одной из них, сказала она мне, и в её словах прозвучала невыносимая горечь.

Я обнял её еще сильнее, инстинктивно притягивая к себе, словно пытался физически оградить её от этой тьмы, от этих мыслей.

Моё тело напряглось, каждый мускул кричал о необходимости защитить её.

— Не стала бы, прошептал я ей в волосы, мой голос был хриплым от нахлынувших чувств, но преисполненным непоколебимой уверенности.

— Ты другая, мышонок, ты никогда бы не стала одной из них.

— Я вовремя нашёл тебя.

Я нежно поцеловал её в лоб, задерживая губы на мгновение дольше, чем требовалось, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, всю свою клятву оберегать её.

Мышка вздрогнула в моих объятиях, её руки легли мне на плечи.

Она подняла на меня взгляд, и её глаза – эти бездонные омуты, были полны такой пронзительной боли, что у меня внутри всё сжалось.

— Мне так больно, так обидно, Хьюго, шепчет она, и её слова были подобны острым осколкам, что вонзались мне прямо в сердце. Каждое из них отзывалось эхом в моей душе, причиняя новую, непривычную боль – боль за неё, за её раненое сердце.

— Я бы хотела, чтобы ты познакомился с ними, её голос стал едва слышным, и от её слов я замер, мгновенно сжав её ещё сильнее. Это желание, прозвучавшее так просто, обрушилось на меня всей тяжестью её утраты.

— Твой отец вызывает уважение, мышонок, мой голос стал мягче.

— Я изучал все его бумаги за этот год. Он действительно был хорошим человеком, хоть я и его не знал. Я произносил эти слова с полной искренностью.

— Другой дочери у него не могло не быть, я добавил с нежной, едва уловимой улыбкой, видя, как эти слова трогают её.

— Я назвала Ника в честь него, услышал я её тихий голос. От этих слов у меня перехватило дыхание.

Я улыбнулся, не скрывая своего восторга, видя, с каким трепетом она на меня смотрит.

— Мне нравится, ответил я, чувствуя, как в груди разливается невероятное тепло.

— Следующего ребёнка называю я. Я произнёс это с уверенностью, но в моих словах было и предвкушение, и обещание будущего, которое мы будем строить вместе.

Она смутилась, на её щеках выступил лёгкий румянец, и она слабо, почти незаметно кивнула головой.