Вернуть истинную

Глава 17

Мэдисон

Но я волновалась, не могла иначе. Мне просто необходимо было увидеть его, узнать, как он. А он снова так себя ведет, будто я враг. Судорожно закусила губу.

Наверняка он так и думает, ведь я молчала, не могла объяснить ему. Это отчаяние так угнетало, так давило, что казалось, я вот-вот задохнусь.

Я встала, подошла к графину с водой, надеясь хоть как-то успокоиться, но это не помогало. Никто не заходил ко мне, никто не говорил мне ничего. Я слышала голоса за дверью, мое сердце так и порывалось узнать, как он.

Внезапный новый приступ вернулся. Меня всю сковало, голова тут же закружилась, всё вокруг поплыло, и ноги подкосились, и я упала в беспамятстве.

Ноющая боль в виске пронзила меня. Я схватилась за голову, когда открыла глаза, не понимая, где я и что со мной произошло.

Я лежала на полу, ощущая себя такой подавленной. Горечь подступила к горлу, смешиваясь с приступом тошноты. Я осмотрелась, понимая, что потеряла сознание.

Слезы навернулись на глаза, когда я медленно села, поджимая под себя ноги. Дрожащей рукой я дотронулась до виска и увидела кровь. Сердце замерло от страха.

Внезапно двери отворились, и я увидела удивленное лицо Захария. Он резко подскочил ко мне.

— Мэди, что с тобой? — спросил он, его голос был полон тревоги. Он помог мне подняться, но я не могла произнести ни слова, парализованная шоком.

— Я сознание потеряла, прошептала я, не узнавая свой собственный голос. Голова гудела, тело ломило.

Захарий осторожно усадил меня на кровать и стал осматривать мою рану.

— Слабость есть? — спросил он, я прикрыла глаза на миг.

— Да, кивнула я.

— Есть, но не такая частая, как обычно, призналась ему.

— Думал, что здесь тебе хуже будет, но нет. Словно получше стало, странно проговорил он, задумчиво глядя на меня.

Я потупила взгляд, сжимая покрывало, пытаясь разобраться в его словах. Стало лучше? Но как?

Неужели присутствие Хьюго могло так повлиять на меня? Эта мысль одновременно и утешала, и пугала.

— Я не понимаю, взглянула я на него, и он поджал губы, задумчиво потирая подбородок. Его взгляд был пристальным, изучающим.

— Румянец на щеках.У нас ты вся бледная ходила, с синяками под глазами, словно призрак. А теперь здесь лицо приобрело цвет, стало живым. Неужели я ошибался? — его лицо озарила улыбка. Его слова насторожили меня.

— Вы пугаете меня, призналась я, чувствуя, как щеки снова заливает краска, но на этот раз от смущения, а не от болезни.

Он тихонько посмеялся, его рука, теплая и шершавая, прошлась по моим волосам, как по голове ребенка.

— Прости, дурак старый, но случай у вас странный, вот и удивляюсь самому себе, пожал он плечами, отводя взгляд. Я решила не заострять на этом внимание.

— Ничего не болит больше, спросил он, я же прислушалась к себе. Боль в виске утихла, слабость отступила, оставив лишь легкое ощущение усталости.

— Полежи немного, отдохни. Захарий уже собирался уйти, но я остановила его, чувствуя, как тревога снова охватывает меня.

— Как, как он? — решилась спросить я, и слова прозвучали так тихо, что я сама едва их расслышала. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, смешанное с грустью.

— В отключке. Смотреть за ним надо, только некому, ответил он, и мое сердце сжалось. Я нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство.

— С ним всё будет хорошо? — спросила я, затаив дыхание. Несмотря на его грубость, мне было невероятно важно знать, что с ним всё в порядке.

В его глазах я увидела проблеск понимания, и это дало мне крошечную веру.

— Не волнуйся, думай о себе. О твоём состоянии я передам Гареду, чтобы он зашёл к тебе, осмотрел, ответил Захарий, и я благодарно закивала головой, соглашаясь.

— А Хьюго сильный. Хотя рана серьёзная, признаюсь, что еле вытащили его. Думал, уже всё, он замялся, и в его голосе я услышала искреннее беспокойство.

— Но нет, смог выбраться. Словно кто-то заставлял его это сделать. На этих словах я замерла, ощущая, как внутри всё сжалось.

Эти слова отдались эхом в моей голове. Я прикрыла глаза, пытаясь осознать услышанное.

— Не переживай Мэдисон, взглянула на Захария.

Он видит, как сильно меня волнует Хьюго, как я страдаю из-за его слов и поступков. И это одновременно и пугало, и давало какую-то странную, горькую надежду.

Молча кивнула ему головой, но внутри меня всё бурлило от противоречий. Как мне могло стать лучше, если я вновь упала, потеряла сознание?

Я зажмурилась, совершенно ничего не понимая, чувствуя себя потерянной и беспомощной.

Послушалась его совета, осторожно ложась на спину. Каждый шорох за дверью заставлял меня вздрагивать, я исподтишка посматривала на неё.

Висок всё ещё ныл, тупой, ноющий болью, и я пыталась заснуть, надеясь, что сон принесёт забвение, но не могла.

Просто не могла ни о чем думать, когда он там лежит, весь изувеченный. Образы его ран, его бледного лица преследовали меня.

Я прикрыла глаза всего на одно мгновение, пока не прозвучал его голос. Это был не просто звук, а глубокий, вырывавшийся из глубины груди стон, наполненный такой острым, невыносимым страданием, что я резко выпрямилась.

Сердце забилось в бешеном ритме, отдаваясь пульсацией в висках.

"Пройдет, это скоро закончится", пыталась убедить себя я, но реальность была жестока.

Стоны продолжались, становясь все более надрывными, каждый вздох давался ему с видимым трудом, и это не прекращалось.

Чувствуя, как страх и беспомощность захлестывают меня, я снова зажмурилась, стараясь отгородиться от этой звуковой пытки, которая буквально проникала сквозь кожу.

Я села на край кровати, ноги неуклюже сползли вниз, касаясь холодного пола. Впившись пальцами в смятое одеяло.

Каждая нота его боли отзывалась во мне эхом, заставляя вздрагивать.

Я не могла, просто не могла больше слышать это, оставаясь безучастной.

Может, это будет глупо с моей стороны, — подумала я, — но я должна взглянуть на него. Убедиться сама, увидеть его.

Осторожно встав, держась за мебель, чтобы не упасть снова, я, первое, что сделала, – убедилась, что Ник крепко спит. Потом, на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, направилась в покои Хьюго.

Сердце билось так быстро, так отчаянно, словно пыталось вырваться из груди, когда я вошла в эту полутьму.

Лишь одна свеча горела в его комнате, отбрасывая пляшущие тени на стены и на его фигуру, лежащую на кровати.

Я замерла на пороге, чувствуя, как перехватывает дыхание. Он был перевязан, бледный, почти прозрачный в тусклом свете.

Его лицо было спокойным, но эта бледность и неподвижность пугали. Ворочался из стороны в сторону.

Одна из служанок, сидевшая рядом с ним, дремала в кресле, склонив голову. При моем появлении она резко вскочила, испуганно хлопая глазами.

— Простите, я случайно заснула, попыталась она оправдаться, её голос звучал растерянно. Я лишь слабо улыбнулась ей, пытаясь успокоить.

— Я посижу, прошептала я, подойдя ближе

— Можешь быть свободна. Я чувствовала, как она смотрит на меня с немым вопросом, но мне было всё равно.

Сейчас существовал только он, его хрупкая жизнь, которая, как оказалось, волновала меня больше всего на свете.

Присев на край кресла, я поджала губы, пытаясь сдержать подступившие эмоции. Видеть его таким – таким беспомощным, бледным, израненным – было так непривычно.

Единственный раз, когда я видела его таким, было год назад, когда мы вместе спасались. Я зажмурилась, стараясь отогнать воспоминания, и осторожно взяла его за ладонь.

Его рука была грубой, черствой, покрытой мелкими шрамами от прошлых битв, и моя, по сравнению с его, казалась такой маленькой, хрупкой.

Сжала его ладонь, словно стараясь передать ему свою силу, свою надежду, как-то облегчить его боль, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно.

Это был лишь жест, попытка хоть как-то приблизиться к нему, хоть как-то почувствовать его.

«Глупая, вертелось в голове, дурочка», — корила я себя. Ведь он не хочет видеть меня, а я здесь. Он не хочет меня слышать.

Зачем я пришла? Зачем терзаю себя? Зачем делаю себе больно, зачем иду через себя, ведь хотела игнорировать его.

— Мэди, удивлённый голос Гареда заставил меня вздрогнуть. Я резко обернулась, чувствуя, как сердце провалилось куда-то вниз.

— Тебе нельзя здесь находиться, сетовал он, его тон был строгим, но в глазах я увидела и нотку сочувствия.

— Тебе нужен покой. Захарий рассказал про тебя, скривилась, пытаясь выровнять дыхание.

— Можно я посижу, присмотрю за ним, пожалуйста, взмолилась я, поднимая на него глаза. Слезы уже стояли в уголках, готовые хлынуть потоком.

— Я не уйду, пока он не будет в порядке. Пожалуйста.

Гаред поджал губы, его взгляд скользнул от меня к Хьюго, лежащему в забытьи. Секундное колебание, а затем он согласно кивнул.

— Он же не оценит этого, сказал он, и я горько усмехнулась, сама это прекрасно понимая. Это правда. Он, скорее всего, и не вспомнит, что я была здесь. Но ничего не могу с собой поделать. Мое сердце, как назло, привязалось к нему, несмотря ни на что.

— Главное, что я здесь, остальное не важно, прошептала я, сжимая ладонь Хьюго сильнее.

— Мне не нужно его одобрение. Вряд ли он вообще взглянет на меня. Эти слова дались мне нелегко, но я старалась убедить себя в их истинности.

— Покажи голову, неожиданно попросил он, повернувшись к Гареду. Он задумчиво осмотрел меня, его взгляд задержался на моем лице.

— Не хочешь знать, как он жил это время? — спросил он, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Нет, несколько раз отрицательно покачала головой, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Не готова. Я просто не готова к этому. Сейчас для меня главное, чтобы он выздоровел.

— Рана на лбу не глубокая, но хорошо, что всё обошлось. Могло быть и хуже, добавил Гаред, и я только кивнула, отворачиваясь. Чувство облегчения смешалось с тревогой.

— Я буду присматривать всю ночь, решительно сказала я.

— Захарий говорил, что нет никого, кто мог бы это сделать. Мне нужно было быть здесь. Мне нужно было знать, что он не один.

— Не боишься его реакции? — спросил Гаред, и я сглотнула.

Боюсь, конечно же боюсь, — призналась я про себя. Но что поделать? Если так мне будет спокойнее, если только так я смогу быть уверена, что он выздоровеет.

Мое сердце так сильно болело за него.

Я наблюдала за дыханием Хьюго, за тем, как мелкие капельки пота подступали на его лбу. Сглотнув, я осторожно присела на край кровати, стараясь не потревожить его.

Аккуратно, почти невесомо, я начала вытирать пот с его лба. Намочив тряпку в тазу с прохладной водой, я обтерла и его лицо, надеясь, что это принесет ему облегчение, поможет дышать свободнее.

Затем, заботливо, я поправила его волосы, приглаживая их.

Время текло незаметно. Я не заметила, как Гаред ушёл. Всё моё внимание было приковано лишь к Хьюго, к его тихому, но тяжёлому дыханию.

Вновь взяв его за руку, почувствовала, что его кожа стала горячее. Он стал гореть. Тревога охватила меня.

Я снова принялась обтирать его, стараясь сбить жар, чтобы ему стало легче, чтобы он смог выбраться из этого болезненного забытья.

Хьюго начал ворочаться из стороны в сторону, его стоны становились громче. Я сглотнула, когда он прохрипел:

— Пить

Я чувствовала его горячее дыхание на своих пальцах. Так близко к нему. Его кожа, его губы. Я ощущала его слабость, его боль, его жажду.

Я замерла, когда его веки дрогнули и медленно поднялись. В тот момент, когда его глаза открылись, меня пронзило нечто такое мощное, такое всепоглощающее, что перехватило дыхание.

Они горели – не просто блестели, а именно горели, отражая какую-то первобытную силу, неистовый огонь, который, казалось, мог испепелить всё вокруг.

Этот взгляд, впился в меня, был настолько сильным, настолько глубоким и пронзительным, что я почувствовала, как проваливаюсь в его бездну.

Это было слишком долго, этот взгляд, эта сила, этот огонь. Он смотрел на меня так, словно видел сквозь меня, словно пытался проникнуть в самую суть моей души.

Казалось, что я растворяюсь под этим напором. Его глаза мутные, покрытые пеленой болезни и страданий.

Я чувствовала, как по моему телу бежит дрожь, как сердце колотится в груди, пытаясь вырваться на свободу.

Затем, так же внезапно, как и открылись, его веки снова опустились.

Я осторожно убрала стакан, стараясь не потревожить его, и медленно, с замиранием сердца, положила его голову на подушку.

Присев рядом, я не могла отвести взгляда, словно завороженная.

Его лицо,за этот год изменилось, сделав его еще более мужественным, подчеркнув каждую линию, придавая ему новую, почти завораживающую глубину.

Сердце сжималось в груди, странным, почти болезненным, но в то же время каким-то сладким, тянущим ощущением.

Как же сильно оно сжималось от этой смеси нежности, беспокойства и чего-то еще, более глубокого, терзающего, что я никак не могла признать.

Хьюго, наконец, успокоился, хотя его дыхание все еще было тяжелым, сбитым.

Его грудь тяжело вздымалась. Гаред, часто заглядывал, бросая на меня обеспокоенные взгляды.

Каждый раз он пытался мягко, но настойчиво выпроводить меня, бормоча что-то о необходимости покоя.

Но я ни в какую не хотела уходить. Я не могла покинуть его сейчас, когда он был так уязвим, когда каждый его хриплый вдох был отзывался во мне тревогой, усиливая мое собственное сердцебиение.

Едва первые, робкие лучи рассвета начали пробиваться сквозь шторы, я, наконец, убедилась, что с Хьюго всё в порядке.

Его дыхание стало ровнее, грудь спокойно поднималась и опускалась, оставляя позади ночную бурю.

Тяжесть, сковывавшая мое сердце всю ночь, начала медленно отступать.

Гаред молча кивнул мне, я же ушла. Прикрыв дверь, облокотилась спиной и стену, чувствуя усталость.

Когда я приблизилась к его колыбели, он тихонько ворочался во сне, издавая едва слышные звуки. Я взяла его на руки, прижимая к себе с такой силой.

Его маленькое, теплое тельце, уютно устроившееся на моей груди, его безмятежное дыхание,– всё это стало для меня спасением- посреди бушующих во мне эмоций.

— С папой всё хорошо сынок, прошептала я, гладя его по спинке, целуя в лобик.