Все, что мы не завершили

Глава тринадцатая

— Что значит «он заявился к тебе домой»? — Брови Хейзел взлетели вверх, а зеленые глаза вспыхнули любопытством.

— Из всего, что я рассказала о вчерашних событиях, тебя удивляет именно это? — Я пристально посмотрела на подругу поверх чашки с кофе.

— При всем уважении, меня вовсе не удивило, что Эйва свалила в закат сразу, как получила аванс. Это вполне в ее духе. Надеялась ли я, что она сдержит обещание и останется? Конечно. Я очень надеялась, что она перевернула страницу и начала с чистого листа, но, похоже, одной страницей тут не обойдешься. Просто я думала, ты мне позвонишь, когда… Колин, милый, не трогай чужие игрушки. — Она бросилась в нишу на кухне, где играли ее малыши, и захлопнула дверцу шкафа.

— Все нормально, — сказала я. — Бабушка держала эти игрушки специально на такой случай. Если к ней придут гости с детьми.

Большинство из этих игрушек были старше меня.

— Знаю, но не хочу, чтобы они… — Хейзел поймала мой взгляд и осеклась. — Ладно. Можете разобрать этот шкафчик, но давайте оставим в покое другие шкафы тети Джорджии, хорошо? — Она открыла дверцу, вернулась к кухонному островку и взгромоздилась на табурет рядом со мной. — Я просто хотела тебя навестить, а не разгромить твой дом.

— Да пусть громят. — Я закатила глаза. — Я рада, что вы пришли. Мне одной скучно. — Я улыбнулась, глядя на играющих малышей.

— Так он теперь… здесь? — спросила Хейзел, поднося ко рту чашку с кофе.

— Он снял Грантем-коттедж.

— Что?! — Она грохнула чашку на стол, забыв сделать глоток.

— Что слышала. — Я отпила еще кофе. Сегодня мне не поможет весь кофеин мира, но попробовать стоило.

— Но это же… — Хейзел наклонилась к моему уху, как будто кто-то мог нас услышать, — соседний дом.

— Да. — Я кивнула. — Я вчера позвонила юристам фонда, и они подтвердили, что управляющий недвижимостью сдал коттедж в аренду, как я и просила. — Я сморщила нос. — Я поинтересовалась, можно ли аннулировать договор аренды, и мне было сказано, что моя нелюбовь к Ною не считается правовым основанием для отмены договора.

Хейзел вытаращилась на меня.

— Может, что-нибудь скажешь? — спросила я, когда молчание стало мучительно неловким.

— Да. Извини. — Она покачала головой и посмотрела на своих малышей.

— Расслабься, они никуда не денутся.

— Ты даже не представляешь, какие они стремительные. Я вчера еле угналась за Дани на улице. Она носится как метеор. — Хейзел положила ногу на ногу и прищурилась, глядя на меня. — Значит, красавец-мужчина теперь живет по соседству.

— Писатель… ну да. Хотя «по соседству» — это еще мягко сказано.

По сути, коттедж стоял на территории нашего участка — так близко к нам, что это была одна из причин, по которой прабабушка не хотела его продавать. Она говорила, что лучше самой выбирать соседей, чем оказаться под колпаком у какой-нибудь любопытной Варвары.

Хейзел снова прищурилась.

— На самом деле Ной должен прийти с минуты на минуту, и мы продолжим наше веселое и увлекательное занятие: опять будем спорить. Он переехал сюда, чтобы спорить со мной. Вот кто так делает? — Я отпила еще кофе.

— Тот, кто сразу же разглядел твое непробиваемое упрямство…

— Эй! — возмутилась я.

— Ты же знаешь, что это правда. В любом случае он получил дополнительные очки за то, что сел в самолет и примчался сюда, вместе того чтобы тупо тебе перезванивать. — Она пожала плечами. — И к тому же тебе будет проще воплотить в жизнь мое предложение: затащить его в постель и выместить все раздражение прямо на нем. Или под ним.

Предательница.

— Ты на чьей стороне?

— На твоей. Всегда на твоей. Я даже не стала его добавлять в свой список секс-символов.

— Хорошо. Значит, Ной не получит очков. Ни дополнительных, ни вообще каких-нибудь. — Я допила кофе и отнесла чашку в раковину. Когда я обернулась, Хейзел смотрела на меня в упор. — Что?

— Он тебе нравится. — Она задумчиво отпила кофе.

— Ч-что? — проговорила я, заикаясь. У меня вдруг скрутило живот.

— Что слышала.

— Сейчас же возьми свои слова обратно! — рявкнула я, как будто нам снова было по семь лет.

— Ты принарядилась к его приходу. Джинсы, свежевыглаженная рубашка. Ты даже волосы уложила. Он тебе нравится, — улыбнулась Хейзел.

— Я уже начинаю жалеть, что впустила тебя в дом.

Мой телефон зажужжал, и я схватила его со стола, прежде чем Хейзел успела увидеть экран. Пришло сообщение от Ноя.

Очень хотелось ответить, что мне нужно только одно: чтобы он оттащил свою сексуальную настырную задницу обратно в Нью-Йорк. Такой ответ был бы ребячеством, но я все равно об этом подумала.

— Он мне не нравится, — сказала я Хейзел и набрала сообщение.

— И он уже идет сюда, — добавила я, опираясь бедром о кухонную стойку.

Если я проснулась, почувствовала себя… человеком и нормально оделась, это еще не значит, что он мне нравится. Это значит, что я подготовилась к деловой встрече. Мой телефон опять зажужжал.

Я насмешливо хмыкнула. «Небезопасно» — с ума сойти.

Я положила телефон на стол, посмотрела на свою лучшую подругу и повторила со вздохом:

— Он мне не нравится.

— Ладно, как скажешь. — Она допила кофе и отнесла чашку в раковину. — Но если он тебе и нравится, это нормально.

Я поморщилась. Нет, совсем не нормально.

— Отдай! — взвыл Оливер.

— Он мой! — крикнула Даниэлла.

Мы с Хейзел повернулись к детям, но Даниэлла уже промчалась мимо нас, убегая от брата, который гнался за ней по пятам.

— Твою мать, — пробормотала Хейзел, обращаясь к небесам, и бросилась следом за малышами.

— Нельзя оставлять дверь неза… ой! — донесся из прихожей голос Ноя.

Не успели мы выйти из кухни, как Ной уже завернул в коридор, держа под мышками по хихикающему ребенку. Раньше я не обращала внимания на его мощные бицепсы. Нет. Не обращала. Как и на притягательный изгиб губ и улыбку, исполненную откровенного соблазна. Это вообще запредельно и, наверное, незаконно: так потрясающе выглядеть в такую рань.

— Видите, что бывает, если не запирать дверь? — спросил он, слегка потряхивая детишек, зажатых у него под мышками. — В дом проникают дикие звери из леса.

Дани грозно зарычала, а Ной улыбнулся еще шире.

Нет. Нет. Нет. Я не растаю от умиления. Никогда в жизни.

— Нельзя играть с незнакомцами, — простонала я.

— Разве он не твой друг, тетя Джорджия? — возразил Оливер.

Храни нас, Боже, от маленьких городков. Здешние дети в глаза не видели незнакомцев.

— Да, тетя Джорджия, неужели ты хочешь сказать, что мы не друзья? — спросил Ной и насмешливо вытаращился на меня.

Я закатила глаза. Он аккуратно поставил детей на ноги и протянул руку Хейзел.

— Доброе утро. Я Ной Морелли. Полагаю, эти милые малыши ваши. — Он включил свое обаяние на полную мощность, и это сработало, судя по лучезарной улыбке Хейзел.

Он назвал ей свое настоящее имя.

— Доброе утро, Ной. Я Хейзел, лучшая подруга Джорджии. — Подруга пожала ему руку и приподняла брови. — Вы прекрасно ладите с детьми.

— Только благодаря сестре. Натренировался на племянниках и племянницах. Значит, лучшая подруга? — Он хитро мне улыбнулся. — Та, которая шлет статьи?

Убейте меня прямо сейчас.

— Признаю свою вину. — Улыбка Хейзел стала шире.

— Может быть, дадите ценный совет, как ввернуть хоть словечко в разговоре с ней? — Ной указал на меня.

— Да, конечно! Просто надо позволить ей… — Она поймала мой сердитый взгляд и расправила плечи. — Прошу прощения, Ной, но я на стороне Джорджии. Дети, нам пора уходить.

«Извини», — почти беззвучно пробормотала Хейзел, когда протиснулась мимо меня в кухню, куда убежали детишки.

— Не беспокойся о беспорядке. Сама потом все уберу, — сказала я через плечо. У Хейзел хватает своих забот, чтобы еще убираться у меня в доме. Сегодня мне все равно нечем заняться, а ей нужно передохнуть. — Кстати, тебе не пора открывать центр?

— Я не люблю, когда… О боже, я могу опоздать! — Она схватила детишек за руки и чуть не проскочила мимо, но все-таки остановилась и чмокнула меня в щеку. — Спасибо за кофе.

— Хорошего рабочего дня. — Я незаметно подкинула банан в ее огромную сумку.

— Приятно было познакомиться, Ной! — крикнула Хейзел уже из прихожей.

— Взаимно!

Дверь захлопнулась с громким стуком.

— Банан? — спросил Ной, подняв брови.

Я пожала плечами.

— Она никогда не забудет накормить детей завтраком, но всегда забывает поесть сама.

У меня зажужжал телефон.

— Предательница, — пробормотала я и убрала телефон в задний карман.

— Ну вот, — сказал Ной, засунув руки в карманы.

— Ну вот, — ответила я. — Даже не знаю, с чего начать. Раньше я никогда не планировала драку заранее.

Воздух между нами буквально искрился от напряжения.

— Так вот как ты это называешь? — Он ухмыльнулся.

— А как бы ты это назвал? — Я переставила кофейные чашки в посудомоечную машину.

Ной на мгновение задумался.

— Предварительная прогулка с целью найти взаимовыгодный путь, чтобы преодолеть наши личные и профессиональные разногласия для достижения единой цели. Навскидку примерно так.

— Писатели такие писатели, — пробормотала я. — Ладно, давай прогуляемся в кабинет.

Его глаза вспыхнули от восторга.

— У меня есть предложение получше. Давай прогуляемся вдоль ручья.

Я выгнула бровь.

Он поднял руки, словно сдаваясь.

— Никакого скалолазания. Я говорю о ручье на твоем заднем дворе. Это о нем было в письмах, да? Мне лучше думается на ходу. И я хочу вывести тебя из дома, чтобы поблизости не было хрупких предметов, если тебе вдруг захочется чем-то в меня швырнуть.

Я закатила глаза.

— Хорошо. Но мне надо переобуться.

Когда я вернулась на кухню, в походных ботинках и удобной широкой футболке, Ной уже убрал весь беспорядок, который оставили после себя дети Хейзел, и даже я неохотно признала, что он набирает очки.

Мрачный суровый писатель? Есть.

Чертовски горячий мужчина? Есть.

Прекрасно ладит с детьми? Тут очки можно удвоить.

У меня что-то сжалось в груди. Это нехорошо, очень нехорошо.

— Это было не обязательно, но спасибо, — сказала я, и мы вышли из кухни на задний двор.

— Мне нетрудно… ого! — Он остановился и оглядел сад, который так любила прабабушка.

— Это сад в английском стиле, само собой.

Я повела его по дорожке между двумя аккуратно подстриженными живыми изгородями. Наступила осень, и повсюду, кроме оранжереи, виднелись всполохи желтых, оранжевых и золотистых цветов.

— Само собой, — задумчиво повторил Ной.

Я видела, как внимательно он рассматривает все растения, одно за другим.

— Запоминаешь? — спросила я.

— В каком смысле?

— Прабабушка говорила, что, если ей нравится место, она старается его запомнить. Как оно выглядит, как оно пахнет, какие она слышит звуки, какие там есть интересные детали, которые можно вставить в повествование, чтобы создать у читателя впечатление, будто он сам там побывал. Ты тоже так делаешь?

— Я никогда не задумывался об этом в таком ключе, но да. — Ной кивнул. — Здесь очень красиво.

— Спасибо. Ей нравилось возиться в саду, хотя она вечно ворчала, что на такой высоте не приживаются многие из ее любимых растений. — Мы подошли к задней калитке, где вечнозеленая живая изгородь отделяла бабушкин сад от дикой природы Колорадо. Я повернула кованую железную ручку, открыла калитку, и мы отправились дальше. — Она говорила, что, когда занимается садом, чувствует себя ближе к сестре.

— Это Констанс научила ее садоводству, да?

— Да.

Было так странно, но в то же время приятно, что кто-то еще читал бабушкину рукопись и знал эту часть ее жизни так же близко, как я сама.

— Черт возьми. Здесь тоже красиво, — сказал Ной, указав на осиновую рощу чуть впереди.

— Это мой дом.

Я вдохнула поглубже, чувствуя, как в душе наступает покой. Как всегда при виде этих просторов. Наш городок располагался в долине между горными кряжами, чьи вершины уже побелели от первого снега.

Луг за бабушкиным домом был окрашен во все оттенки желтого и золотого. Трава по колено уже сдалась наступающей осени, как и листья осин по обе стороны от луга.

— Осень — мое любимое время года. Но именно здесь, в Колорадо. В Нью-Йорке тоже красивая осень, но там она слишком слепит глаза. Здесь нет буйства красок. Нет войны между деревьями, чьи листья ярче. Здесь горы становятся золотыми, словно они заранее договорились, что так и будет. Здесь спокойно. — Я повела Ноя по тропинке, которая была протоптана на лугу задолго до моего рождения.

— Понимаю, почему ты решила вернуться сюда, — сказал Ной. — Но я люблю осень в Нью-Йорке.

— И все-таки ты приехал, даже снял дом.

Мы дошли до ручья, протекавшего через бабушкины владения — теперь уже мои. По меркам Восточного побережья он был совсем небольшим. Может быть, метра три в ширину и максимум полметра в глубину, но в Скалистых горах вода не такая, как на равнинах. Она не течет ровным потоком, гладким и предсказуемым. Здесь она может замедлиться до еле заметной струйки, а потом, когда меньше всего этого ожидаешь, разлиться внезапным паводком, сметающим все на своем пути. Как и все остальное в горах, здешняя вода была очень красивой и очень опасной.

— Я сделал то, что должен был сделать. — Ной пожал плечами. — Ты скучаешь по Нью-Йорку?

— Нет.

— Быстрый ответ.

— Легкий вопрос. — Я засунула большие пальцы в задние карманы джинсов. — Так что, сейчас мы начнем книжную битву?

— Почему обязательно битву? Давай начнем с чего-нибудь простого. Задай мне какой-нибудь личный вопрос. Любой вопрос, какой хочешь. — На ходу он закатал рукава, обнажив на предплечье чернильную линию, похожую на кончик меча. — Я честно отвечу. При условии, что ты тоже ответишь на мой вопрос.

Действительно просто.

— Любой вопрос?

— Абсолютно любой.

— Какая история скрывается за этой татуировкой? — Я указала на его предплечье.

Ной проследил за моим взглядом.

— А, это моя самая первая татуировка. — Он задрал рукав еще выше, насколько позволяла ткань, приоткрыв лезвие меча, который служил иглой компаса. Я видела фотографии и знала, что татуировка заходит ему на плечо, хотя сейчас была видна только нижняя часть. — Набил ее за неделю до выхода в свет «Убывающего Авалона». Я вплел легенду о короле Артуре в историю героя, который искал…

— Свою потерянную любовь. Я читала. — Я чуть не споткнулась, увидев его улыбку, и быстро вернула взгляд на тропинку. — Ты делал татуировки на каждую из своих книг?

— Это уже второй вопрос, но да. На каждую. Но все остальные не такие большие. Когда вышел «Авалон», я думал, что он останется моей единственной книгой. Теперь моя очередь.

— Да, так будет честно.

А вот и вопрос о последнем романе…

— Почему ты бросила заниматься скульптурой?

Что?! Я замедлила шаг, однако Ной подстроился под меня.

— Дамиан попросил поставить на паузу мои проекты и помочь ему запустить «Элсворт продакшен», что было логично. Мы только что поженились, и мне казалось, я помогаю мужу строить наше будущее. Это все равно было искусство, только его искусство, так? — Я пожала плечами, вспомнив наивные мысли двадцатидвухлетней девушки. — А потом пауза затянулась, стала больше похожей на остановку, та часть меня просто… — Я никогда не могла подобрать правильные слова, когда речь заходила о моих скульптурах. — Померкла. Потухла, как огонь, который я перестала поддерживать. Пламя угасало так медленно, что я этого не замечала, пока от него не остались одни угольки, а к тому времени вся моя жизнь сгорела в огне. Какое тут творчество, когда нечем дышать? — Я почувствовала на себе пристальный взгляд Ноя, но не смогла повернуться к нему. Я резко вдохнула и заставила себя улыбнуться. — Но теперь все возвращается. Постепенно. — Я подумала о магазине мистера Наварро и о том, сколько денег придется потратить, чтобы превратить его в мастерскую. — В любом случае это один вопрос, а я должна тебе два, так что спрашивай.

— Почему ты не доверяешь мне с книгой?

Я расправила плечи.

— Я никому не доверяю с этой книгой, и прабабушка тоже не доверяла. Это очень непросто: знать, что какой-то чужой человек собирается домыслить историю твоей семьи. Для меня это не книга, а часть семейных корней.

— Тогда зачем ты продала права на издание? Чтобы сделать приятное маме? — Он нахмурил брови. — Неужели это единственная причина, по которой ты согласилась подписать договор?

Я уставилась на ручей, обдумывая вопрос. Ной заработал еще одно очко в свою пользу, потому что не наседал и не требовал немедленного ответа.

— Тут было пятьдесят на пятьдесят, — наконец проговорила я. — Мне хотелось сделать приятное маме, дать ей что-то, чего она хочет, ведь… такое бывает нечасто.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— У нас сложные отношения. Скажем так: если ты ужинаешь со своей мамой раз в неделю, то мы с мамой ужинаем, может быть, раз в год. — Это еще мягко сказано, но у нас тут не сеанс психотерапии. — Это с одной стороны. А с другой — я наблюдала, как прабабушка трудилась над этой книгой, вплоть до зимы, когда я вышла замуж.

— А потом она ее забросила?

— Точно не знаю. Я переехала в Нью-Йорк. Но приезжала домой раз в два-три месяца и ни разу не видела ее за работой над книгой. — Я покачала головой. — Читать она ее давала лишь моему дедушке Уильяму, и это было еще в шестидесятых. До того, как она написала последние несколько глав. Когда он погиб в автокатастрофе, прабабушка не притрагивалась к книге почти десять лет. Но для нее это было очень важно, и в конце концов она снова взялась за работу. Ей хотелось, чтобы все было правильно.

— Позволь мне тоже сделать все правильно, — тихо произнес он.

Мы уже приближались к изгибу ручья.

— Я надеялась, что ты так и поступишь, но потом тебя заклинило на счастливом финале…

— Потому что это ее фирменный стиль! — Было видно, как Ной весь напрягся. — У авторов уровня твоей прабабушки всегда существует негласная договоренность с читателями. Она написала семьдесят три романа, которые подарили читателям радость именно благодаря счастливым финалам. Неужели ты считаешь, что в этой книге она собиралась перевернуть весь сценарий?

— Да. — Я решительно кивнула. — Именно так я и считаю. То, что произошло на самом деле, слишком ранило, и не стоит описывать это в книге. А красивая фантазия, которую ты хочешь создать, ранила бы еще сильнее, потому что напоминала бы о несбывшемся. О том, что могло быть, но не случилось. Даже те годы, которые она прожила с прадедушкой Брайаном, они не… ну, ты же читал об их чувствах с прадедушкой Джеймсоном. Такая любовь очень редкая. Настолько редкая, что случается, возможно… я не знаю… Один раз на все поколение?

— Может быть, — тихо проговорил Ной. — О такой любви пишут книги, Джорджия. Чтобы люди поверили, что она существует и, возможно, будет и у них тоже.

— Только прадедушка Джеймсон знает, чем все закончилось на самом деле. Так говорила прабабушка. Только он знает, чем все закончилось, а к нему уже не пробиться. — Я оглянулась на тропинку. В этом месте ручей изгибался, повторяя границы заднего двора. — Ты не думал о том, на какой полке ее разместят? — спросила я, пытаясь подвести его к моей точке зрения другим путем.

Ной поднял брови.

— В каком смысле?

— Книга выйдет под твоим именем или под бабушкиным?

Я остановилась, и он повернулся ко мне лицом. Его волосы заблестели на солнце.

— Под двумя именами, как ты и сказала. А ты что, прикидываешь маркетинговый бюджет? — поддразнил он.

Я сердито уставилась на него.

— Ты правда согласен перейти со своей полки худлита на полку сентиментальной прозы? Потому что тот парень, которого я встретила в книжном в прошлом месяце, определенно с этим не согласился бы.

Ной моргнул и слегка отступил назад.

— Э-э-э… Ты что, не думал, что будет дальше, после стола с новинками?

— Разве это имеет значение? — возразил он, потирая заросшую щетиной щеку в явном разочаровании.

— Да. То, что я прошу тебя сделать, удержит тебя в разделе, который не для… — Я склонила голову набок. — Как ты там говорил? Секс и несбыточные ожидания?

С губ Ноя сорвалось приглушенное ругательство.

— Ты еще долго будешь мне это припоминать, да?

Он отвернулся, вглядываясь в деревья, и пробормотал что-то похожее на «неубедительный секс».

— Очень долго. Собираешься написать счастливую романтическую концовку? В таком случае встанешь на полку сентиментальной литературы. И ее имя затмит твое. Может быть, ты первоклассный писатель, но ты не Скарлетт Стантон.

— Мне плевать, на какую именно полку поставят книгу.

Наши взгляды на миг схлестнулись.

— Я тебе не верю.

Ной опустил голову.

— Ты меня не знаешь.

Мое сердце забилось быстрее, к щекам прилил жар, и больше всего на свете мне хотелось, чтобы этот спор проходил по телефону. Тогда можно было бы бросить трубку и задавить вспышки эмоций, которые Ной неизменно во мне пробуждал. И которые так меня злили.

Мне нравилось оцепенение. Бесчувствие.

Так безопаснее.

Рядом с Ноем ни о какой безопасности не могло быть и речи.

Я первая отвела глаза.

— Что это? — спросил он, чуть подавшись вперед и прищурившись.

Я проследила за направлением его взгляда.

— Беседка.

В траве прошелестел ветерок. Я заправила волосы за уши и прошла мимо Ноя, направляясь к осиновой роще. Пространство. Мне нужно больше личного пространства.

Тихие шаги у меня за спиной означали, что он пошел следом. Метрах в пятнадцати вглубь рощи стояла беседка, сделанная из стволов осиновых деревьев. Я поднялась по ступенькам и ласково провела рукой по перилам. За прошедшие годы их заменили на новые, как пол и крышу. Но опорные столбы остались оригинальными.

Ной встал рядом со мной и медленно огляделся. Беседка была круглой, размером примерно с нашу столовую. Я пристально наблюдала за Ноем, морально готовясь, что он, несомненно, осудит эту «сельскую» постройку, которую я так любила в детстве.

— Потрясающе, — прошептал он, подошел к перилам и заглянул через край. — Давно она здесь?

— Прабабушка ее построила в середине сороковых. Вместе с папой и дядей прадедушки Джеймсона. Успели закончить ко Дню Победы. — Я прислонилась спиной к ближайшему столбу. — Летом прабабушка приносила сюда стол и пишущую машинку. Она здесь работала, а я играла рядом. — Я улыбнулась воспоминаниям.

Ной повернулся ко мне. Его взгляд смягчился, стал сосредоточенным и печальным.

— Здесь она ждала его.

Я обхватила себя руками и кивнула.

— Раньше я думала, что в эту беседку заложена их любовь. Поэтому прабабушка ее ремонтировала, но никогда не перестраивала.

— А теперь ты так не думаешь? — Ной подошел так близко ко мне, что я почувствовала плечом исходящее от него тепло.

— Нет. Я думаю, она вложила в эту постройку свою печаль, свою тоску. Теперь, когда я стала старше, это обрело смысл. Любовь не выдерживает испытание временем, в отличие от этой беседки. — Мой взгляд скользил от столба к столбу, а в голове проносились тысячи воспоминаний. — Она слишком нежная, слишком хрупкая.

— Тогда это влечение, а не любовь, — тихо произнес Ной, и еще одна вспышка эмоций — на этот раз обжигающего желания — разгорелась в моей груди.

— Что бы это ни было, оно никогда не соответствует идеалу, да? Мы лишь притворяемся, будто нашли идеал, и жадно глотаем песок, когда натыкаемся на мираж. Но это место? Оно крепкое. Прочное. Печаль, тоска, боль, которая гложет тебя, когда понимаешь, что шанс упущен… то прекрасные опорные столбы. Это именно те эмоции, которые выдерживают испытание временем.

Я снова почувствовала на себе его взгляд, но не решилась посмотреть на него после такого словесного извержения.

— Мне очень жаль, что он не любил тебя так, как ты того заслуживаешь.

Я поморщилась.

— Не верь всему, что пишут в таблоидах.

— Я не читаю таблоиды. Я знаю, что означают свадебные клятвы, и достаточно узнал о тебе, чтобы понять: ты относишься к ним серьезно.

— Это не имеет значения. — Я снова заправила волосы за уши, прежде чем успела овладеть собой. Его взгляд согревал мою кожу, как физическое прикосновение.

— Ты знала, что человеческий мозг биологически запрограммирован на то, чтобы болезненные переживания запоминались лучше счастливых? — спросил Ной.

Я покачала головой, чувствуя, как здесь, в тени, меня пробирает озноб. Ной придвинулся еще ближе, отдавая мне свое тепло. Судя по его руке, он был горячим, словно печка.

— Это правда, — продолжил он. — Это наш способ себя уберечь: вспомнить, как было больно однажды, и не повторить ту же ошибку.

— Защитный механизм, — пробормотала я.

— Именно. — Ной повернул голову и посмотрел на меня. — Это не значит, что нам запрещено опять браться за дело, когда-то причинившее нам боль. Это значит, что надо преодолеть боль, которую наш мозг не хочет отпускать.

— Какое там было определение безумия? — Я все-таки повернулась к нему и встретила его взгляд. — Делать одно и то же снова и снова, ожидая другого результата?

— Не одно и то же. Каждый раз все по-разному. Не бывает двух одинаковых людей. Любая встреча неповторима. Малейшее изменение приводит к совершенно иным результатам. Мне нравится думать о возможностях как о дереве. Все начинается с одного ствола… — Ной постучал по ближайшему столбу. — Но судьба разделяет его на ветви, и то, что кажется крошечным выбором — пойти налево или направо, — приводит к новому выбору, к новой развилке, и возможности ветвятся бесконечно.

— Например, если бы я не узнала, что Дамиан мне изменяет, я бы до сих пор оставалась с ним? Или если бы у нас был ребенок… — Я замолчала и решительно пресекла эту мысль.

— Возможно. Но сейчас ты на другой ветке, потому что больше не с ним. И даже если эта другая ветка существует лишь в вымышленном царстве возможностей, в этом царстве ты здесь, со мной. — Взгляд Ноя опустился к моим губам. — Мне жаль, что он так с тобой поступил, но не жаль, что тебе известно об этом. Ты заслуживаешь лучшего.

— Прабабушка не хотела, чтобы я выходила за него замуж. — Я переступила с ноги на ногу, но не отодвинулась от Ноя. — Она мечтала, чтобы у меня было так же, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Это не значит, что она не любила прадедушку Брайана. Она его любила.

— Ей потребовалось сорок лет, чтобы преодолеть свою боль. Ведь она была счастлива со вторым мужем?

Я кивнула.

— Она говорила, что да. Но я особо ее не расспрашивала. Мне казалось, это больная тема. Дамиан пару раз попытался выяснить подробности, но он в принципе не отличается деликатностью. Тем не менее, даже будучи замужем за прадедушкой Брайаном, она уходила писать свои книги в беседку. Словно все еще ждала Джеймсона даже спустя столько лет.

— Она была настоящим романтиком. Посмотри на это место… — Ной обвел взглядом беседку. — Ты разве не чувствуешь, что они здесь? Разве не видишь, как они счастливы в некоем вымышленном мире возможностей? В каком-то другом месте, где война не разрывает их на куски?

Я нервно сглотнула, подумав о прабабушке — не такой, какой я ее помнила, а такой, какой она была на той фотографии с прадедушкой Джеймсоном: счастливой, с сияющими глазами, неистово и безрассудно влюбленной.

— Я вижу, — продолжил Ной. — Я вижу, как они прокладывают на лугу небольшую взлетно-посадочную полосу, чтобы он мог летать. Вижу их с кучей детей. Вижу, как он на нее смотрит: будто солнце восходит ради нее. Я вижу их вместе, они живут долго и счастливо. До ста одного года и даже больше.

Прабабушка прожила на год меньше, и, хотя я понимала, что это жадность, именно этого одного года мне так отчаянно не хватило. Из всех прожитых мною лет именно этот год с нею был мне нужен больше всего.

Ной встал прямо напротив меня, почти вплотную. Он смотрел на меня пронзительно, и мне пришлось постараться, чтобы не отвести глаза. Ной слишком многое подмечал, слишком многое видел, рядом с ним я чувствовала себя предельно открытой. Но мое тело определенно не возражало против его близости. Сердце гулко стучало, дыхание сбивалось, кровь буквально кипела.

— Я вижу, как они идут рука об руку на закате, чтобы уединиться на несколько минут. Конечно, после того, как уложат детей спать. Вижу, как она поднимает взгляд от пишущей машинки, когда он проходит мимо. Она знает, что он не торопит. Он дождется, пока она не закончит свою норму на день. Вижу, как они смеются, живут, иногда ссорятся — всегда бурно, но только по делу. Стараются друг друга беречь, поскольку знают, что у них есть. Знают, как это редко бывает и как сильно им повезло встретить такую любовь. Их все еще тянет друг к другу, они все еще занимаются любовью так, словно не в силах насытиться. Они все такие же искренние и открытые, прямолинейные, но нежные. — Ной прикоснулся к моей щеке. Его рука была теплой и твердой. У меня перехватило дыхание, а пульс взлетел до небес. — Джорджия, неужели ты не видишь? Здесь все пропитано ожиданием и надеждой. Это не мавзолей, это обещание, храм той любви.

— Прекрасная история, — прошептала я, желая всей душой, чтобы это была их судьба… или моя.

— Тогда давай отдадим эту историю им.

Я уклонилась от его руки и прошла через беседку, пытаясь собраться с мыслями. Ной сплетал из слов мир, в котором я хотела бы жить, но таков его талант, его работа. Это вымысел, а не реальность.

— Прабабушка этого не хотела, иначе она завершила бы книгу сама. Со счастливым финалом, как во всех прочих книгах, — сказала я. — Ты все еще считаешь, что это вымышленная история с персонажами, которые говорят с тобой и выбирают свои ветки повествования. Но это не так. Это ее собственная история, практически автобиография, и прошлое не изменишь. — Теснота у меня в груди сменилась пронзительной болью. — Описанное тобой… это лишнее подтверждение тому, как хорош ты в своем деле. Но это не то, чего хотела прабабушка. — Я подошла к выходу из беседки и спустилась по лестнице, глядя на верхушки деревьев.

— Чего хотела она? Или чего хочешь ты, Джорджия? — спросил Ной с верхней ступеньки, морща лоб с явным разочарованием.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и опять повернулась к нему.

— То, чего хочу я, имело значение только для одного человека, и ее больше нет с нами. Это все, что я могу ей дать, Ной. В знак уважения к тому, что ей пришлось переживать, и к тому, что они потеряли.

— Обычно ты не выбираешь легких путей!

— Откуда ты знаешь? Ты совершенно меня не знаешь!

— Ты создала стеклянное дерево, вырастающее из воды.

— И что? — Я скрестила руки на груди.

— Сознательно или бессознательно, но в каждой истории, которую я сочиняю, есть частички меня, и я уверен: то же самое происходит у тебя со скульптурой. Это дерево не привязано к земле. Оно не должно было вырасти, но все-таки выросло. И не думай, что я не заметил, как направлен свет. Он проходит прямо сквозь ствол, высвечивая корни внутри. Ведь ты не зря назвала свою работу «Несокрушимая воля».

Он запомнил название?

Я покачала головой.

— Это не про меня. Это про нее. Про них. Если завернуть их историю в красивую подарочную бумажку и прилепить бантик, будь то слезливое воссоединение на вокзале или сцена, как она спешит к нему в госпиталь, это удешевит все, через что прошла прабабушка. Книга должна завершиться здесь, Ной. Прямо здесь, в этой беседке, где Скарлетт ждет мужчину, который к ней не вернулся. И точка.

Он поднял глаза к небу, словно молясь о терпении, и, когда вновь посмотрел на меня, огонь в его взгляде угас.

— Если ты настоишь на своем, книга получит кошмарные отзывы и разочарует ее поклонников, которые сожгут меня на костре за то, что я испоганил наследие Скарлетт Стантон. Именно это все и запомнят, а не ее историю любви и не сотню других моих книг, которые я написал и еще напишу.

Я внутренне ощетинилась. Его книги. Его писательская карьера. Ну конечно.

— Тогда воспользуйся правом отказаться от этой работы и иди дальше своей дорогой.

Сама я так и сделала. В смысле, пошла прочь, не оглядываясь.

Зачем мне оглядываться и смотреть на него? В моей жизни и без того хватало разочарованных взглядов.

— Самое дальнее, куда я пойду, это к себе домой. Я здесь пробуду еще два с половиной месяца, если ты вдруг забыла.

— Удачи в переходе через ручей в таких туфлях! — крикнула я через плечо.