Все, что мы не завершили

Милая Джорджия,

Теперь ты меня ненавидишь? Я тебя не виню. Бывали дни, когда я ненавидела себя сама, особенно когда подписывалась ее именем и чувствовала себя обманщицей и самозванкой, кем, собственно, и была. Но это письмо я пишу не для себя, а для тебя. Позволь мне ответить на очевидные вопросы.

Мы летели над Северной Атлантикой, Уильям уснул на руках у Вернона. Именно в эти минуты я осознала реальность произошедшего и поняла, что натворила. Но я не могла признаться в обмане, ведь речь шла о жизни и благополучии Уильяма. Это был бы лишь вопрос времени, когда правда раскроется и меня отправят обратно в Англию. Мне всего-то и требовалось чуть больше времени, чтобы познакомиться с семьей Джеймсона и убедиться, что Уильям остался в надежных руках. Мне было необходимо сыграть свою роль.

Я достала из сумочки бумагу и ручку и попрощалась с «Констанс», зная, что наши родители прочтут это письмо и узнают, что теперь им уже не добраться до Уильяма.

Через два дня после приезда в Америку я отправила это письмо и случайно увидела в холле отеля британскую газету. В ней перечислялись последние жертвы июньских воздушных налетов. Мое сердце на миг замерло, когда я прочитала, что среди погибших значится КОНСТАНС УОДСВОРТ. Вот тогда я и вспомнила — врачи скорой помощи забрали вместе со Скарлетт мою сумочку с документами.

И я поняла: теперь у меня есть возможность остаться с Уильямом уже навсегда, а не только на время. Для моих родителей и для Генри Констанс была мертва. Никто в этом не сомневался. Я стала свободной, но только как Скарлетт. Моя временная ложь стала моей жизнью.

Вернон отвел меня в иммиграционную службу, где мне выдали новое удостоверение личности — на этот раз с моей собственной фотографией. Мое лицо все еще было опухшим после полученных травм, нос забинтован — хотя повязку пришлось снять, когда меня фотографировали для документов. Остальные особые приметы: шрам на ладони и родинки на лице — совпадали идеально, как было всегда.

Семья Джеймсона приняла нас с Уильямом тепло и радушно, даже перед лицом их невыносимого горя. Я наблюдала, как медленно гаснет свет в глазах его матери, как проходят месяцы, а затем годы, но от Джеймсона по-прежнему нет известий. Мне не пришлось притворяться скорбящей. Мое горе было реальным. Я потеряла Эдварда и Джеймсона, и самое страшное — я потеряла сестру.

Сколько я себя помню, Скарлетт всегда была рядом. Мы вместе росли и учились, вместе пошли в армию добровольцами и поклялись друг другу, что вместе пройдем эту войну, а теперь я в одиночестве растила ее сына в чужой стране, которая стала моей новой родиной, и целыми днями училась подделывать ее подпись, а потом сжигала листы, чтобы никто ничего не заподозрил.

Первое настоящее испытание мне выпало в тот день, когда Беатрис спросила, собираюсь ли я начать писать снова. Да, я выглядела как сестра и говорила в точности как она. Я знала самые интимные подробности ее жизни, но писать книги… у меня никогда не было такого таланта. Возможно, мне стоило сказать им правду, но я бы не вынесла разлуки с Уильямом. Поэтому я притворялась, что пишу, когда меня никто не видел. Я перепечатала «Дочь дипломата» страницу за страницей, исправляя грамматические ошибки и добавляя какие-то детали и новые сцены, чтобы можно было честно сказать, будто я действительно что-то пишу. Я поняла: врать легче, когда ложь основывается на правде, и прибегала к правде при каждой возможности.

Я не собиралась публиковать «Дочь дипломата». Это Беатрис отослала рукопись в издательство в год окончания войны. В том же году мы достроили беседку у излучины ручья, где Скарлетт должна была ждать Джеймсона, как он и просил. Именно в сорок пятом Беатрис приняла то, что я уже знала. Джеймсон не вернется домой. Я помогала строить беседку для будущего, которое существовало только в моем воображении. Для будущего, где любовь и трагедия не шли рука об руку.

Проблема с публикацией первой книги заключалась в том, что издательство требовало вторую, третью, четвертую. Я рылась в шляпной коробке, использовала незавершенные главы Скарлетт и ее сюжетные заметки, а когда мое сердце уже не выдерживало напряжения, то представляла, что сестра где-то рядом, прячется в доме наших родителей, ходит по длинным дорогам, сидит вместе со мной за кухонным столом и подсказывает, что было дальше. Таким образом она жила в каждой книге, которую я перепечатывала набело, добавляя что-то и от себя, а потом — в каждой книге, которую я писала сама, когда в шляпной коробке уже ничего не осталось.

На деньги, полученные от изданий, мы построили новый большой дом и переехали туда всей семьей.

А потом появился Брайан. Ох, Джорджия, я влюбилась в его теплые глаза и мягкую улыбку уже в тот первый год, когда он снял Грантем-коттедж. Это была не такая любовь, которую я испытывала к Эдварду, — та любовь бывает раз в жизни, — но она была крепкой, теплой и ласковой, как весенняя оттепель. После Генри… мне нужна была нежность.

Беатрис видела. Она знала.

Уильям тоже все видел. Он никогда не высказывал неодобрения. Никогда не заставлял меня чувствовать себя виноватой. Но когда ему было шестнадцать, он застал нас с Брайаном танцующими в беседке. На следующий день патефон бесследно исчез. У моего Уильяма была улыбка отца и его страсть к жизни, глаза матери и ее стальная воля. Это был удивительный человек, и в тот день, когда он женился на Ханне — любви всей его жизни, — он сказал, что мне тоже пора выйти замуж.

Я ответила, что любовь всей моей жизни забрала война, — это была правда.

Он ответил, что Джеймсон хотел бы для меня счастья, — это тоже была правда.

Каждый год Брайан делал мне предложение. Каждый год я отвечала отказом.

Джорджия, во мне существует темная серая зона, где я одновременно и девушка, которой была… и женщина, которой стала в тот страшный день: и Констанс, и Скарлетт. В этой серой зоне я все еще была замужем за Генри Уодсвортом… хотя он снова женился и поселился со своей новой семьей в том самом поместье, ради сохранения которого я испортила себе жизнь. На той самой земле, где, наверное, он похоронил мою сестру в совершенно не свойственном для него романтическом жесте. И, возможно, та девушка, с которой он так жестоко обращался, получала извращенное удовольствие от мысли, что может разрушить его жизнь, просто объявив миру, что она жива.

Я не хотела, чтобы тень моего прошлого приглушила свет Брайана. Не хотела втянуть его в брак, который, по сути, будет таким же обманчивым, как я сама. Но я не могла сказать ему правду — тогда он стал бы соучастником моих преступлений. Он перестал делать мне предложения в 1968 году.

В тот день, когда я прочитала, что Генри Уодсворт умер от обширного инсульта, я помчалась в ветеринарную клинику, где работал Брайан, и попросила его сделать мне предложение снова. Уильям дал свое благословение, и я сказала юристам, чтобы они начали оформлять процедуру признания Джеймсона пропавшим и последующий развод.

Я вышла замуж за Брайана через семнадцать лет после нашего с ним знакомства, и десять лет этого брака были самыми счастливыми в моей жизни. Я все-таки обрела свое «долго и счастливо». Никогда в этом не сомневайся. Уильям с Ханной очень долго пытались завести ребенка, и Эйва стала их радостью, светом их очей — и моих тоже. Жаль, что ты не знала ее до аварии, Джорджия. Большое горе ломает хрупкие души, и каждый потом собирает себя по кусочкам как может, но результат неизвестен заранее. Кого-то трагедия делает крепче, сильнее. А у кого-то осколки срастаются, не успев толком зажить, оставляя лишь острые как бритва края. Я не могу предложить другого объяснения или оправдания тому, как она тебя резала все эти годы.

Ты, моя милая девочка, была истинным светом моей долгой жизни.

Моей причиной не спешить и жить с бо́льшим смыслом и меньшим страхом.

Ты, Джорджия, напоминаешь мне мою сестру.

В тебе есть ее несгибаемая воля, ее сильное сердце, ее яростный дух и ее глаза — мои глаза.

Я молюсь, чтобы ты была счастлива и безумно влюблена в мужчину, которого сочтешь достойным твоей любви. Я также надеюсь, что ты уже поняла: этот мужчина — не Дамиан, если только он не решил духовно переродиться за этот год между вашей шестой и седьмой годовщиной, когда ты читаешь мое письмо. Да, я могу говорить все как есть, ведь я умерла. При жизни я даже не пыталась тебя отговаривать, зная твое непреклонное упрямство. Есть уроки, которые надо усвоить самой.

Так зачем я открыла тебе свою тайну теперь, когда меня уже нет? Зачем положила к твоим ногам эту правду, которую за столько лет не доверила никому? Потому что тебе, как никому другому из Стантонов, нужно знать, что ты пришла в этот мир благодаря любви. Я не видела другой такой любви, как у Скарлетт и Джеймсона. Это был судьбоносный удар молнии, заряд энергии, никогда не истощавшейся между ними. Эта любовь живет в твоих венах.

Я не видела другой такой любви, как у нас с Эдвардом, — мы были словно два пламени, горящие друг для друга.

Но я также не видела другой такой любви, как у нас с Брайаном, — глубокой, спокойной и настоящей.

Или такой любви, как у Уильяма с Ханной, — пронзительно-сладкой.

Но я видела ту же любовь, которую сама испытала к Уильяму в тот день, когда села в самолет. Она живет в тебе. В тебе сошлись все удары молний и все повороты судьбы.

Не соглашайся на такую любовь, которая еще больше затачивает твои острые грани и делает тебя холодной и хрупкой, Джорджия. В мире столько прекрасной любви. Не повторяй моей ошибки, не жди, как ждала я, потеряв целых семнадцать лет, потому что держалась за свое горькое прошлое.

Мы все имеем право на ошибки. Но когда ты поймешь, что оступилась, не живи с этим. Иди дальше. Жизнь слишком коротка, чтобы пропустить удар молнии, и слишком длинна, чтобы провести ее в одиночестве. На этом моя история завершается. Но я не прощаюсь. Я буду следить за тобой, потому что мне интересно, чем завершится твоя история.

Всегда с любовью,

прабабушка