Все, что мы не завершили

Глава девятнадцатая

— Я принес обед, — крикнул я Джорджии из прихожей. Признаться, мне было немного неловко входить в дом Скарлетт Стантон без стука, но я выполнял указания хозяйки. Начиная с прошлой недели мы проводили вместе все вечера на «занятиях в Университете имени Стантон», как она это называла.

— Слава богу, я умираю от голода. — Ее голос донесся из кабинета.

Я вошел в комнату и застыл на пороге. Джорджия сидела на полу рядом с письменным столом своей прабабушки в окружении картонных коробок и стопок фотоальбомов. Она даже сдвинула кресла к стене, чтобы освободить место.

— Ого!

Она подняла глаза и радостно мне улыбнулась. Черт. В одну секунду мои мысли переключились с ее прабабушки и книги, на которую я поставил свою карьеру, на саму Джорджию. Только на Джорджию и ни на что, кроме Джорджии.

Что-то изменилось между нами в тот день, когда мы ездили на скалодром. Помимо ощущения, что теперь мы работаем в одной команде, появилась какая-то обостренная осознанность и нацеленность друг на друга, словно где-то включился обратный отсчет. Я не знаю, как еще описать это предельное сексуальное напряжение. С того дня каждое наше прикосновение было размеренным и осторожным, будто мы спички на складе петард и любое слишком сильное трение может привести к взрыву.

— Устроим пикник? — предложила Джорджия, указав на пол рядом с собой.

— Я только за.

Я пробрался через разбросанные по всей комнате воспоминания и сел возле нее.

— Извини, — смущенно пробормотала она. Ее свитшот с широким вырезом сползал с плеча, обнажив сиреневую бретельку бюстгальтера. — Я искала ту фотографию из Мидл-Уоллоп, о которой я тебе говорила, и слегка увлеклась.

— Не извиняйся.

Теперь мы не только обедали вместе. Джорджия впустила меня в настоящую сокровищницу семейной истории. Если это не значит «открыться», то я даже не знаю, что это такое. Мы прошли долгий путь с той поры, когда она постоянно бросала трубку, не желая со мной разговаривать. Все в этой женщине было мягким, начиная с волос, собранных на затылке в небрежный узел, до бесконечно длинных скрещенных ног. Голых ног в коротких домашних шортах. В ней не осталось ничего от холодной Снежной королевы.

— Я нашла фотографии и не удержалась. — Джорджия улыбалась, глядя на открытый фотоальбом, который лежал у нее на коленях, а я вынимал из пакета коробки с едой.

— Тебе без помидоров, — сказал я, протягивая ей сэндвич.

Я не мог вспомнить, какой кофе пила моя последняя девушка: с сахаром или без, — но запомнил все предпочтения Джорджии Стантон с первого раза, даже не прилагая усилий. Кажется, я крепко влип.

— Спасибо. — Она указала на стол у нас за спиной. — Чай со льдом, без сахара.

— Благодарю. — Похоже, я не единственный подмечал мелкие подробности.

— Мне непонятно, как можно пить несладкий чай, но каждый сходит с ума по-своему. — Джорджия пожала плечами и перевернула страницу в альбоме.

— Это ты? — Я слегка наклонился вперед, глядя ей через плечо. Не знаю, что это было, ее шампунь или духи, но легкий цитрусовый аромат ударил мне в голову, а также в некоторые другие части тела, которые следовало держать под жестким контролем в присутствии Джорджии.

— Как ты догадался? — удивился она. — Тут даже не видно моего лица.

— Я узнал Скарлетт, и вряд ли здесь была еще одна девочка в костюме принцессы — дочки Дарта Вейдера.

На фотографии Скарлетт смотрела на Джорджию — принцессу Лею — с гордой улыбкой, как на всех других снимках, где они были вместе.

— Это верно, — улыбнулась Джорджия. — В том году меня явно тянуло на темную сторону.

— Сколько тебе было лет?

— Семь. — Она сморщила лоб. — Если я правильно помню, мама приехала погостить перед тем, как бракосочетаться с мужем номер два.

— Сколько у нее было мужей? — Я не то чтобы осуждал ее мать, просто у Джорджии было такое лицо, что меня поневоле взяло любопытство.

— Пять браков, четыре мужа. — Джорджия перевернула страницу. — Она дважды выходила замуж за мужа номер три, но они, кажется, опять развелись, потому что сейчас она воссоединилась с мужем номер четыре. Честно сказать, давно не слежу за ее личной жизнью.

Да, я бы тоже не уследил.

— В любом случае тебе нужны фотографии сороковых годов, а тут в основном я… — Она хотела закрыть альбом.

— Я бы хотел посмотреть.

Все, что угодно, лишь бы лучше ее понять.

Джорджия взглянула на меня как на сумасшедшего.

— Ну, тут тоже есть Скарлетт.

Жалкое оправдание.

— Да. Ну ладно. И давай есть, пока не остыло. — Она указала на мой гамбургер, который я вытащил из пакета, но пока даже не развернул.

Мы ели и листали альбом, заполненный фотографиями из детства Джорджии. Одиночные снимки. Снимки с Хейзел или Скарлетт. И почти нет фотографий с Эйвой. В основном Джорджия выглядела счастливым ребенком и всегда улыбалась. В саду, на лугу, у ручья. На презентациях книг Скарлетт в Париже и Риме…

— А в Лондоне вы не были? — спросил я и перелистнул страницу назад, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Нет, только Скарлетт и Джорджия — у нее не хватало двух передних зубов — на фоне Колизея.

— Она ни разу не возвращалась в Англию, — тихо проговорила Джорджия. — Это снимки с ее последнего книжного тура. Но она писала еще десять лет. Говорила, что это отличное средство от старческого маразма. А как у тебя с этим делом?

— У меня? Думаешь, мне грозит старческий маразм. Сколько, по-твоему, мне лет?

Она рассмеялась.

— Я знаю, что тебе тридцать один. Я имела в виду, ты тоже будешь писать до девяноста лет? — Джорджия легонько толкнула меня локтем.

— А, в этом смысле. — Я почесал в затылке, пытаясь представить то время, когда я перестану писать. — Наверное, я буду писать до конца своих дней. А вот буду ли публиковаться — это уже другой вопрос.

Написать книгу и пройти через процесс публикации — это две разные вещи.

— Понимаю…

Как человек, знакомый с книгоизданием не понаслышке, она действительно должна была понимать.

Еще одна страница, еще одна фотография, еще один год. Джорджия ослепительно улыбалась, склонившись над праздничным тортом — с двенадцатью свечами, — а рядом с ней стояла Эйва.

На следующем снимке, сделанном, судя по всему, несколько недель спустя, свет в глазах Джорджии погас.

— Ты не спросишь, почему меня растила прабабушка, а не мама? — Она быстро взглянула на меня и сразу отвела взгляд.

— Ты не обязана ничего объяснять.

— Правда? — тихо спросила она.

— Конечно. — Я уже знал достаточно, чтобы собрать все воедино. Эйва родила Джорджию, когда училась в выпускном классе. И совершенно не подходила для роли заботливой матери. — Вопреки твоему опыту общения со мной по поводу книги, я не имею привычки выпытывать информацию у женщин, которые не хотят ею делиться.

Я внимательно изучал ее лицо, пока она смотрела куда угодно, только не на меня.

— Даже если это поможет лучше понять прабабушку? — Джорджия беспечно перевернула страницу альбома, словно ее не волновал мой ответ, но сразу было понятно, что равнодушие наигранно.

— Я обещаю, что никогда не возьму ничего, что ты сама не захочешь отдать. От всего сердца. — Мой голос чуть дрогнул.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Наши лица оказались так близко, что, будь на месте Джорджии любая другая женщина, я бы поцеловал ее не задумываясь. Отдался бы на волю влечения, которое переросло все мыслимые пределы. Даже не знаю, как это назвать. Это была уже не пресловутая искра, не разряд электричества, бьющий в сердце. Не простое телесное вожделение и не всплеск всепоглощающего желания. Разделявшие нас сантиметры пространства были пронизаны даже не страстью, а острой потребностью, чистой и первозданной. Теперь уже не стоял вопрос «если». Только «когда». Я видел, как в глазах Джорджии отражалась внутренняя борьба — хорошо мне знакомая, потому что я вел точно такую же войну с неизбежностью.

Ее взгляд задержался на моих губах.

— А если я от всего сердца хочу отдать? — прошептала она.

— Ты уверена? — Каждый мускул в моем теле напрягся, блокируя почти неконтролируемый импульс узнать, какова она на вкус.

Ее щеки раскраснелись, дыхание сбилось. Джорджия отвела взгляд и снова уставилась на фотоальбом у себя на коленях.

— Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

Она перелистнула несколько страниц и остановилась на свадебных фотографиях, не профессиональных, а любительских и поэтому честных.

— Ты здесь очень красивая.

Но меня поразило другое. В день свадьбы Джорджия смотрела на своего жениха с такой искренней и откровенной любовью в глазах, что меня захлестнула волна совершенно иррациональной ревности. Этот мерзавец не стоил ее любви. Он не стоил ее доверия.

— Спасибо. — Она перевернула страницу и показала мне снимки с праздничного банкета. — Забавно, но сейчас, когда я думаю о том дне, то в основном вспоминаю, как Дамиан обхаживал всех, кого мог, из бабушкиного круга общения. — Джорджия произнесла это легко, словно в шутку.

Я сморщил лоб. Сколько времени понадобилось Элсворту, чтобы потушить ее пламя?

— Ты чего хмуришься? — спросила она.

— На этих снимках ты совсем не похожа на Снежную королеву. Не понимаю, как кому-то могло прийти в голову, что ты холодная?

— В то время я была глупенькой, и наивной, и полной светлых надежд. — Джорджия перевернула страницу и показала снимок, где жених и невеста идут к машине под ливнем мыльных пузырей. К машине, которая их увезет в свадебное путешествие. — Прозвище появилось гораздо позже, но в тот первый раз, когда я узнала, что он мне изменяет, во мне… — Она вздохнула и снова перевернула страницу. — Во мне что-то сломалось.

— С Пейдж Паркер? — предположил я.

Джорджия фыркнула:

— Боже. Конечно нет.

Она принялась сосредоточенно разглядывать фотографии, а я смотрел на ее лицо.

— Тогда он не был таким беспечным. На актрисах попадаешься, на восемнадцатилетних ассистентках — нет. — Она пожала плечами.

— А сколько раз…

Вопрос вырвался прежде, чем я успел себя остановить. Это не мое дело, сколько раз ей изменял Элсворт. Будь я женат на Джорджии, я бы только и делал, что доставлял ей удовольствие в нашей постели, и уж точно даже не думал бы о других женщинах.

— Слишком много, — тихо ответила Джорджия. — Но я не стала говорить прабабушке, что у меня не случилось такой же великой любви, как у нее с прадедушкой Джеймсоном. Она мечтала, чтобы я была счастлива. И она тогда перенесла первый инфаркт. Мне не хотелось ее волновать. И наверное, признаться, что я совершила ту же ошибку, что и моя мама, было… непросто.

— Поэтому ты с ним осталась.

Еще один кусочек головоломки под названием «Джорджия» встал на место. Железная воля.

— Я приспособилась. Я, в общем, привыкла, что меня бросают. — Она провела большим пальцем по фотографии, и я невольно взглянул на снимок. Яркое осеннее дерево в хорошо знакомом мне месте — Центральном парке Нью-Йорка. Джорджия стояла между Дамианом и Эйвой, обнимая обоих, но ее улыбка была бледной тенью той, прежней улыбки всего несколько лет назад. — Есть предупреждение. Тихий всхлип, который издает сердце, когда впервые осознаёт, что с человеком, которому ты доверял, больше не безопасно.

Я стиснул зубы.

Джорджия перевернула страницу. Еще один снимок, еще одно великосветское мероприятие.

— Это не звон разбитого сердца. Разбитое сердце легко починить, если найти все осколки. По-настоящему сокрушить душу… тут нужна определенная степень… насилия над собой. В ушах отдается отчаянный хриплый вздох. — Она все еще листала альбом. — Как будто ты судорожно хватаешь ртом воздух, задыхаясь у всех на виду. Задушенный жизнью и чьими-то подлыми, эгоистичными решениями.

— Джорджия, — прошептал я.

У меня в животе все завязалось узлом, а сердце сжалось от того, сколько горечи, боли и гнева содержалось в ее словах. Сейчас мы смотрели на фотографию с красной дорожки на премьере «Крыльев осени», где Дамиан обнимал жену за талию, как трофей. Ее улыбка на снимке была ослепительной, но взгляд — тусклым и совершенно пустым. Джорджия замерзала прямо у меня на глазах, на каждой следующей фотографии чуть холоднее, чем на предыдущей.

— Самое страшное, — проговорила она, чуть тряхнув головой и насмешливо улыбнувшись, — что далеко не всегда понимаешь: этот внутренний всхлип — первый признак того, что тебя убивают. Или ты сам себя убиваешь. Не замечаешь происходящего, пока воздуха для дыхания становится все меньше и меньше. Слышишь свой судорожный вдох и убеждаешь себя, мол, ты еще не сломался — ты еще дышишь. И значит, все еще можно исправить. И ты продолжаешь бороться за каждый вдох. За тот воздух, который еще остается. — Глаза Джорджии заблестели от слез, но она запрокинула голову, чтобы их сдержать, и продолжила листать альбом. — Продолжаешь барахтаться и бороться, ведь эта фатальная, глубоко укоренившаяся в тебе тварь, называемая любовью, категорически не желает отдать концы с одного выстрела. Это было бы слишком уж милосердно. Настоящую любовь нужно задушить своими руками, долго-долго держать под водой, пока она не перестанет брыкаться. Это единственный способ ее убить.

Джорджия листала альбом дальше: калейдоскоп красочных снимков, которые она наверняка отбирала с особой тщательностью, чтобы отправить Скарлетт и создать иллюзорную ложь о счастливом браке.

— И когда ты наконец понимаешь, что произошло, когда прекращаешь бороться, то оказываешься уже на такой глубине, откуда просто не выплыть к поверхности. Тебе уже не спастись. А зрители смотрят, зрители говорят, мол, надо стараться и выплывать, ведь это всего лишь разбитое сердце, но тот крошечный огонек, который еще остается от твоей души, он слишком слаб. Ему не пробиться сквозь толщу воды. И ты встаешь перед выбором: либо сдаться и умереть, и тогда тебя назовут слабой, либо научиться дышать под водой и превратиться в бездушное чудовище. В Снежную королеву.

Джорджия остановилась на последней фотографии в альбоме. Еще одна кинопремьера, состоявшаяся за два месяца до смерти Скарлетт. Остальные страницы были сокрушительно пусты.

Мои руки сами собой сжались в кулаки. Вообще-то, я человек мирный, но, попадись мне сейчас Дамиан Элсворт, я бы избил его в мясо.

— Клянусь, я никогда не сделаю тебе больно. Я не такой, как он. — Я выжимал из себя каждое слово, надеясь, что она мне поверит.

— Я не говорила, что это он сделал мне больно, — прошептала Джорджия и нахмурилась в замешательстве.

В дверь позвонили, и мы оба вздрогнули от неожиданности.

— Я открою, — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Я сама. — Джорджия резко вскочила, альбом соскользнул с ее коленей, и она бросилась к двери, легко лавируя между коробками и стопками фотоальбомов.

Когда я вышел в коридор, Джорджия уже расписывалась за посылку. Если бы я не сидел рядом с ней, то никогда бы не подумал, что еще минуту назад она чуть не расплакалась, изливая мне душу. Улыбка Джорджии буквально сияла, пока она вела вежливую беседу с курьером.

Тот вручил ей большую картонную коробку, которую ей пришлось обхватить двумя руками. Джорджия попрощалась с курьером, закрыла дверь бедром и поставила груз на столик в прихожей.

— Это из нотариальной конторы, — сказала Джорджия с такой счастливой улыбкой, что я на миг испугался, уж не сошла ли она с ума. Никто так не радуется посылкам от нотариуса. — Подожди полминутки, мне нужны ножницы.

— Вот, держи. — Я достал из кармана свой верный многофункциональный нож и выдвинул лезвие. — Ты вроде бы говорила, что сделка по мастерской завершится через две недели.

Мне не терпелось увидеть ее новые работы.

— Спасибо. — Джорджия взяла нож и с детским ликованием разрезала скотч на коробке. — Это не для мастерской. Она присылает мне что-нибудь каждый месяц.

— Нотариус?

— Нет, прабабушка, — сказала Джорджия, открывая коробку. Я никогда раньше не видел, чтобы она улыбалась так искренне и лучезарно. — Скарлетт оставила распоряжение и подарки для меня. Пока что посылки приходят примерно раз в месяц, но я не знаю, сколько их будет.

— Это круче всего, что я слышал.

Джорджия вернула мне нож, и я убрал его обратно в карман, убедившись, что лезвие защелкнуто до упора.

— Да, — согласилась она, вынимая из конверта открытку. — «Дорогая Джорджия, теперь, когда меня нет, тебе придется быть ведьмой вместо меня. Люблю тебя всем сердцем, твоя прабабушка».

Мои брови взлетели вверх при упоминании ведьмы. Джорджия рассмеялась и вынула из коробки остроконечную ведьминскую шляпу.

— Она всегда наряжалась ведьмой, когда раздавала детишкам конфеты на Хеллоуин. — Джорджия нахлобучила шляпу на голову и продолжила разбирать посылку.

Точно. До Хеллоуина ровно две недели. Время летело, дедлайн стремительно приближался, а я еще толком и не садился писать. Хуже того: у меня осталось всего полтора месяца с Джорджией, если я намерен сдать рукопись в срок. А я от своих намерений не отступал.

— Она прислала тебе ведьминскую шляпу и целую упаковку двойных батончиков «Сникерс»? — спросил я, заглянув в коробку, и вдруг почувствовал какую-то странную связь со Скарлетт Стантон.

Джорджия кивнула.

— Хочешь? — Она вынула из коробки батончик и помахала им у меня перед носом.

— Конечно. — Я хотел Джорджию, но был согласен и на конфету.

— Это были ее любимые шоколадные батончики, — сказала она, когда мы одновременно разорвали обертки. — Прабабушка говорила, что в Англии они назывались «Марафон». Ты даже не представляешь, на скольких страницах ее рукописей остались отпечатки пальцев, испачканных в шоколаде.

Мы с Джорджией вернулись в кабинет.

— Рукописей, отпечатанных на этой машинке.

— Да. — Она обернулась и пристально на меня посмотрела.

— У меня все лицо в шоколаде? — спросил я, откусив еще кусочек батончика.

— Ты должен писать книгу здесь.

— Так я и пишу. Я ни за что на свете не вернусь в Нью-Йорк без готовой рукописи. Иначе Адам просто не выпустит меня из самолета.

Адам звонил мне каждый день, но я не брал трубку. Если так пойдет дальше, он сам примчится сюда.

— Нет, в смысле здесь. — Джорджия указала на письменный стол Скарлетт. — В бабушкином кабинете. За ее столом. Где она написала начало.

Я растерянно моргнул и уточнил:

— Ты хочешь, чтобы я работал в ее кабинете?

Она откусила еще кусочек батончика, кивнула и обвела взглядом комнату.

— Ага.

— У меня не совсем обычный график…

Но зато у меня появится возможность проводить больше времени с Джорджией.

— Ну и что? У тебя есть ключ. Я в любом случае не всегда буду дома. Мне надо обустраивать мастерскую и выставочный зал. А если ты вдруг совсем припозднишься, то переночуешь в гостевой спальне, чтобы не бегать туда-сюда. — Джорджия пожала плечами. — Мне кажется, это самый удобный вариант. — Она обошла стол и выдвинула кресло Скарлетт. — Давай-ка, присядь, и посмотрим.

Я быстро доел батончик, выбросил обертку в мусорную корзину рядом с массивным столом вишневого дерева и… застыл в нерешительности. Это был стол Скарлетт. Пишущая машинка Скарлетт.

— Ты же бережешь этот стол как музейную ценность — пробковые подставки и все такое.

— Да, подставки придется использовать. Это не обсуждается. — Она похлопала ладонью по спинке кресла и рассмеялась. — Садись. Оно не кусается.

— Да. — Я обошел стол, опустился в большое офисное кресло и пододвинул его ближе к столу. Справа от меня стоял закрытый ноутбук Джорджии, а слева — легендарная пишущая машинка.

— Если тебе хватит смелости… — Джорджия провела пальцами по клавишам.

— Нет, лучше не надо. Во-первых, я наверняка ее сломаю. А во-вторых, я вношу много правок по ходу работы и совершенно не представляю, как это делать на пишущей машинке. Обычно я не ищу легких путей, но тут я пас. — Мой взгляд остановился на картонной коробке, стоящей на краю стола. На ней было написано толстым черным маркером: «НЕЗАКОНЧЕННОЕ». — Это…

— Оригинал? Да. — Она пододвинула коробку поближе ко мне. — Можешь ознакомиться. Но мое изначальное условие останется прежним. Оригиналы должны оставаться в доме.

— Помню.

Я благоговейно откинул крышку и переложил стопку листов на полированную поверхность стола. Скарлетт Стантон собственноручно напечатала эти страницы, и мне предстояло закончить начатую ею книгу. Невероятно.

Рукопись была толстой, и не только из-за количества листов, но и из-за качества самой бумаги. Я быстро ее пролистал.

— Потрясающе.

— У меня есть еще семьдесят три такие же коробки, — поддразнила Джорджия, прислонившись бедром к краю стола.

— Тут прямо видно, как она это писала, а потом переписывала. Все страницы разной степени старения. Видишь? — Я вытащил из стопки два листка из второй главы, где Джеймсон подошел к Скарлетт и Констанс, отдыхавшим на лужайке у женской казармы в Мидл-Уоллопе. — Эта страница — наверняка изначальный оригинал. Она пожелтела от времени, и бумага не самая качественная. Этой странице… — Я взмахнул листом и улыбнулся, разглядев на краю смазанное пятно от шоколада. — Этой странице лет десять, не больше.

— Так и есть. Прабабушке нравилось исправлять текст, добавлять новые подробности. — Джорджия оперлась руками о стол. — Мне кажется, что ей нравилось жить на этих страницах, где он жив и они вместе. Потихонечку дописывать маленькие кусочки воспоминаний и держать дверь открытой, чтобы всегда можно было вернуться. Вот почему ей не хотелось заканчивать книгу.

Это я понимал. Когда завершаешь работу над книгой, наступает пора прощаться с персонажами. Но для Скарлетт это были не просто персонажи. Ее сестра. Ее любимый мужчина. Я прочитал несколько предложений с первой страницы, а затем со второй.

— Черт, тут прямо видно, как развивалось ее писательское мастерство.

— Правда? — Джорджия подошла ближе и чуть наклонилась, чтобы разглядеть страницы.

— Да. У каждого писателя свой стиль изложения, вплоть до структуры предложений. Смотри сюда. — Я указал на одну фразу на первой странице. — Стиль как бы обрубленный, чуть резковатый. А здесь… — Я выбрал другой отрывок на второй странице. — Здесь уже более сглажено. — Я готов был поспорить на что угодно, что стиль на первой странице наиболее близок к стилистике ранних работ Скарлетт. Я поднял голову и увидел, что Джорджия пристально на меня смотрит.

Ей не удалось скрыть улыбку.

— Что ты так смотришь? — спросил я, возвращая страницы на место.

— Вот теперь у тебя все лицо в шоколаде, — рассмеялась она.

— Замечательно. — Я вытер рот тыльной стороной ладони.

— Еще не все. — Она придвинулась ближе, задев голой ногой мою ногу.

Я вдруг пожалел, что не надел шорты, и чуть отодвинулся от стола, надеясь, что она подойдет еще ближе.

Джорджия встала прямо передо мной между моими раздвинутыми коленями, обхватила ладонями мое лицо и провела большим пальцем по коже чуть ниже уголка рта. Мой пульс участился, все тело напряглось.

— Теперь все, — прошептала она, но не убрала руку.

— Спасибо. — Ее ладонь была теплой и мягкой, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не прижаться к ней губами. Черт, я хотел эту женщину, и не только ее тело. Я хотел проникнуть ей в голову, за высоченные стены, которыми гордился бы даже Джордж Р. Р. Мартин. Я хотел, чтобы она мне доверяла, и тогда я бы ей доказал, что достоин доверия.

Она провела кончиком языка по нижней губе.

Мой самоконтроль висел на волоске, и под пристальным взглядом Джорджии этот тоненький волосок грозил оборваться в любую секунду.

Она просто смотрела.

— Джорджия. — Ее имя прозвучало одновременно и как мольба, и как предостережение.

Она придвинулась ближе. Но все равно недостаточно близко.

Мои руки легли на талию Джорджии, и я притянул ее к себе, насколько позволило кресло.

У нее перехватило дыхание, и от этого тихого вздоха вся кровь в моем теле вскипела и прилила к члену. Уймись, черт возьми. Джорджия провела пальцами по моей щеке и запустила руку мне в волосы.

Я еще крепче сжал ее талию через плотную ткань толстовки.

— Ной, — прошептала она и обхватила меня за шею свободной рукой.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал, Джорджия?

Мой голос даже мне самому показался хриплым и грубым. Здесь нельзя ошибиться. Нельзя допустить никаких противоречивых намеков. На карту поставлено слишком много, и в кои-то веки я думал вовсе не о своей карьере.

— А ты хочешь меня поцеловать? — спросила Джорджия.

— Больше всего на свете. — Мой взгляд упал на ее невероятные губы, и они чуть приоткрылись.

— Хорошо, потому что…

У нее зазвонил телефон.

Да что за напасть?!

Она еще теснее прильнула ко мне.

Телефон все звонил и звонил.

— Не… — начал я.

Джорджия застонала от досады, но все-таки вытащила мобильный из заднего кармана, глянула на экран и на миг затаила дыхание. Потом сердито прищурилась, резко провела пальцем по экрану, принимая звонок, и поднесла телефон к уху.

— …отвечай, — вздохнул я и откинулся на спинку кресла.

— Какого черта, Дамиан? Чего тебе надо?